Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь

Глава 28 Руины доверия

Тишина в пентхаусе была оглушительной.

После грохота выстрелов в джунглях, рева турбин, криков Тимура и жесткого допроса в офисе эта тишина казалась ватой, которой забили уши. Она давила на перепонки сильнее, чем шум.

Я сидела в кресле у постели, поджав ноги. Мое красное платье, свидетель моего грехопадения, превратилось в мятую тряпку, но у меня не было сил встать и переодеться. Я просто смотрела на него.

Дамиан спал.

Без маски «Железного Человека», без брони из дорогих костюмов и цинизма, он казался почти обычным. Почти уязвимым.

Черные ресницы отбрасывали тени на впалые щеки. Губы, обычно сжатые в жесткую линию, были слегка приоткрыты. На сгибе локтя темнел синяк от катетера — Вагнер вливал в него плазму и антибиотики всю ночь.

Я протянула руку, но не коснулась его. Мои пальцы замерли в сантиметре от его плеча.

Я боялась разбудить не его. Я боялась разбудить того монстра, который жил внутри него и который вчера приказал сломать человеку жизнь. И того монстра, который проснулся во мне и позволил этому случиться.

Вдруг его дыхание сбилось. Ресницы дрогнули.

Дамиан открыл глаза.

Не было ни сонного бормотания, ни дезориентации. Он проснулся мгновенно, как включается свет. Щелк — и серые радужки сфокусировались на моем лице. В них была ясность. Пугающая, ледяная ясность.

— Ты здесь, — его голос был тихим, шершавым, словно наждак.

— А где мне быть? — я опустила руку на одеяло.

— Многие на твоем месте были бы уже в аэропорту. С моим телефоном и доступом к счетам.

Он попытался сесть, опираясь на здоровую руку. Гримаса боли исказила лицо, но он подавил стон в зародыше. Я дернулась, чтобы помочь, но он остановил меня взглядом.

Ему нужно было сделать это самому. Доказать себе, что он не развалина.

Он сел, привалившись спиной к изголовью. Дыхание вырывалось из его груди с хрипом.

— Воды, — попросил он.

Я налила воды из графина. Подала стакан.

Наши пальцы соприкоснулись.

Ток.

Даже сейчас, когда мы оба были выжаты досуха, между нами проскочила искра. Не сексуальная, нет. Это был разряд узнавания. Как будто два оголенных провода коснулись друг друга.

Он жадно выпил воду, осушив стакан до дна. Вернул его мне.

— Тимур? — одно слово. Имя.

— Его нет, — ответила я, ставя стакан на тумбочку. Звук стекла о дерево показался слишком громким. — «Омега» увезла его. Дело закрыто.

Дамиан кивнул. Он смотрел в окно, где занимался бледный московский рассвет. Снег падал медленно, лениво, укрывая город белым саваном, под которым было так удобно прятать грязь.

— А садовник? — он перевел взгляд на меня.

У меня внутри все сжалось.

Петрович. Труп в лесополосе. Моя ложь следователю. Мои отпечатки на конверте.

— Дело закрыто, — повторила я эхом. — Следователь ушел. Я сказала ему, что это была благотворительность. Он поверил. Или сделал вид. С твоими ресурсами это неважно.

Дамиан усмехнулся. Улыбка вышла кривой, невеселой.

— «Благотворительность». Красиво. Ты быстро учишься, Лена. Слишком быстро.

— У меня был хороший учитель.

Он протянул руку и взял мою ладонь. Перевернул её ладонью вверх, рассматривая линии, словно гадалка.

— Я испортил тебя, — сказал он тихо. В его голосе не было гордости, только странная, тяжелая горечь. — Я взял чистый лист и написал на нем грязную историю. Ты солгала закону. Ты покрыла убийство. Ты стала соучастницей.

— Я стала твоей женой, — я попыталась выдернуть руку, но он удержал. — Разве не этого ты хотел? «Надежный тыл»? «Партнер»?

— Я хотел безопасности для тебя. А в итоге превратил тебя в мишень и преступницу.

Он сжал мои пальцы до боли.

— Скажи мне честно, Лена. Сейчас, когда мы одни. Когда нет камер, нет следователей, нет врагов. Ты боишься меня?

Я посмотрела в его глаза.

Серые. Бездонные. Глаза человека, который может купить все, но не может купить покой.

Боялась ли я его?

Вчера — да.

Позавчера — до ужаса.

Но сегодня, глядя на бинты на его груди, вспоминая, как он закрыл меня собой от пули, как он смотрел на Мишу…

— Я боюсь не тебя, — сказала я медленно, подбирая слова. — Я боюсь того, что ты делаешь с людьми вокруг себя. И того, что ты делаешь со мной. Ты меняешь меня, Дамиан. И я не уверена, что мне нравится то, во что я превращаюсь.

— Во что?

— В женщину, которая может смотреть на кровь и думать о котировках. В женщину, которая может сжечь улики и пойти ужинать. Я теряю себя.

Дамиан потянул меня к себе. Я подалась вперед, и он обнял меня здоровой рукой, уткнувшись лицом мне в живот, в складки красного шелка.

— Ты не теряешь себя, — его голос был глухим. — Ты обрастаешь броней. В нашем мире без панциря не выжить. Тебя сожрут. Я просто… ускорил эволюцию.

Я положила руки ему на плечи. Я чувствовала, как напряжены его мышцы. Он был как натянутая тетива, даже во сне, даже в болезни.

— Мы победили, Дамиан. Война окончена. Мы можем… снять доспехи? Хотя бы здесь? В этой комнате?

Он поднял голову.

— Ты хочешь правды? Абсолютной наготы?

— Да.

— Хорошо, — он отстранился. — Тогда начнем с главного. С того, что лежит между нами, как труп. С файла.

Я замерла.

Файл «Устранить мать».

Он сжег его в камине дома на Рублевке. Но пепел остался.

— Ты сжег его, — напомнила я.

— Я сжег бумагу. Но я не сжег твою память. Я вижу это в твоих глазах, Лена. Каждый раз, когда я подхожу к Мише. Каждый раз, когда я обнимаю тебя. Ты думаешь: «А что, если он передумает? Что, если я снова стану неудобной?».

Он попал в точку.

Это была заноза, которая сидела глубоко в сердце. Я любила его, я спасала его, но этот червячок сомнения грыз меня изнутри.

— Да, — призналась я шепотом. — Я думаю об этом.

— Тогда слушай, — он сел ровнее, игнорируя боль. — Я расскажу тебе всё. Не версию для прессы. Не версию для себя. А то, как это было на самом деле. Три года назад.

Он сделал глубокий вдох.

— Я не просто «планировал устранение». Я был готов дать команду. Снайпер уже был нанят. Дата была назначена.

У меня подкосились ноги. Я опустилась на край кровати, чувствуя, как комната начинает вращаться.

Снайпер. Дата.

Я была на волосок от смерти.

— Продолжай, — мой голос был мертвым.

— Но в тот день… за два дня до «даты Икс»… я поехал посмотреть на тебя. Сам. Без охраны. Я хотел увидеть «угрозу» своими глазами. Убедиться, что я все делаю правильно.

Он посмотрел на свои руки.

— Я стоял у твоего подъезда. В той самой хрущевке. Шел дождь. Ты вышла с коляской. Колесо застряло в яме. Ты пыталась вытащить его, промокла, плакала… Но потом ты наклонилась к коляске. И улыбнулась сыну.

Дамиан поднял глаза на меня. В них стояли слезы. Впервые я видела слезы в глазах Дамиана Барского.

— Я увидел эту улыбку. И я понял, что если я отдам приказ… я убью не «угрозу». Я убью свет. Единственный свет, который остался в этом грязном мире.

Он потянулся к моей руке.

— Я отменил заказ через пять минут. Я заплатил неустойку киллеру. И я поклялся себе, что я не подойду к тебе, пока не смогу защитить тебя от самого себя. И от моего мира. Я ждал три года, Лена. Не чтобы отобрать сына. А чтобы стать достаточно сильным для вас двоих.

Слезы текли по моим щекам. Я не вытирала их.

Это была правда. Страшная, уродливая, но правда.

Он был чудовищем, которое решило стать человеком ради меня.

— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила я.

— Потому что я боялся, — он горько усмехнулся. — Железный Барский испугался, что ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас. С ужасом.

— Я смотрю на тебя не с ужасом, — я сжала его пальцы. — Я смотрю на тебя с болью. Но… мы живы. И мы здесь.

— Мы здесь, — эхом повторил он. — На руинах доверия. Сможем мы построить на них что-то новое? Или так и будем жить в землянке, ожидая удара в спину?

Это был вопрос, на который мне предстояло ответить.

Не сейчас.

Всю оставшуюся жизнь.

Его вопрос повис в воздухе, тяжелый, как бетонная плита.

«Сможем мы построить на них что-то новое?»

Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. На тонкое золотое кольцо, которое теперь казалось мне не украшением, а частью кандалов. Красивых, инкрустированных бриллиантами, но кандалов.

Три года назад он смотрел на меня через оптический прицел. Пусть не буквально, но его воля направляла руку того, кто должен был нажать на курок.

Я жила, дышала, гуляла с сыном, покупала хлеб, смеялась — а в это время в папке на его столе лежал мой смертный приговор с открытой датой.

От этой мысли по коже прошел мороз, пробирающий до костей. Я физически ощутила, как хрупка была моя жизнь. Как тонка грань между «матерью его ребенка» и «досадной помехой».

— Ты наблюдал за мной, — произнесла я тихо. Это был не вопрос. — Все это время. Пока я искала работу. Пока я занимала деньги у соседки. Ты знал, что мы голодаем?

Дамиан прикрыл глаза. Его лицо, бледное и осунувшееся, дернулось.

— Я знал.

— И ты ничего не сделал. Ты просто смотрел, как я выживаю. Как лабораторная крыса в лабиринте.

— Я не мог вмешаться, Лена. Любое мое появление, любой перевод денег — это след. Если бы «Система» узнала о вас раньше времени… тебя бы убили они. Не я. Они. И Мишу тоже. Мое бездействие было твоей единственной защитой.

— Какое благородство, — ядовито усмехнулась я. — Ты защищал нас от своих врагов, планируя убить меня сам.

— Да, — он не стал отпираться. — Таков был план. До того дня у подъезда.

Он с трудом повернулся на бок, чтобы видеть меня лучше. Боль исказила его черты, но он проигнорировал её.

— Пойми одну вещь. Я — не герой твоего романа. Я никогда им не был. Я человек, который построил империю на крови. Я привык убирать препятствия. Ты была препятствием.

Его откровенность резала без ножа. Но в этой жестокой правде было больше уважения, чем во всех цветах и подарках, которые он дарил мне последние недели. Он перестал играть. Он снял маску.

Передо мной лежал монстр. Раненый, уставший, любящий меня монстр.

— А сейчас? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Я все еще препятствие?

— Ты — фундамент, — хрипло ответил он. — Без тебя все это… — он обвел взглядом роскошную спальню, — не имеет смысла. Я понял это там, в бункере. Когда думал, что потеряю тебя. В тот момент мне было плевать на империю, на деньги, на месть. Я хотел только одного: чтобы ты дышала.

Я встала. Подошла к окну.

Снег за стеклом усилился, превращая Москву в белое безмолвие.

Я могла бы уйти. Прямо сейчас. Взять Мишу, вызвать такси и уехать. У меня были деньги (украденные, но мои). У меня была воля.

Но куда мне идти?

В хрущевку? В страх? В одиночество?

И главное — смогу ли я жить без него? Без этого напряжения, без этого электричества, которое пронизывало воздух, когда он входил в комнату? Без чувства защищенности, которое он давал мне, даже будучи угрозой?

Я была отравлена им. Я была зависима.

И я, Елена Барская, больше не была невинной жертвой. Я была соучастницей. Я солгала ради него. Я покрыла преступление. Мы стоили друг друга.

Я вернулась к кровати. Села рядом, касаясь бедром его ноги под одеялом.

— Мы не сможем забыть это, Дамиан. Я не смогу забыть. Этот файл всегда будет стоять между нами.

— Мы не будем забывать, — он нашел мою руку, переплел пальцы. — Мы будем помнить. Это будет нашим напоминанием. О том, как близко мы подошли к краю. И о том, что мы выбрали шагнуть назад. Вместе.

Я посмотрела на наши руки. Его — широкая, смуглая, с разбитыми костяшками. Моя — тонкая, бледная, с кольцом, которое сияло в полумраке.

Красавица и Чудовище. Только в жизни Красавица не превращает Чудовище в принца. Она сама отращивает когти, чтобы выжить в его замке.

— Я остаюсь, — сказала я.

Он выдохнул. Глубоко, с шумом, словно задержал дыхание на три года.

— Спасибо.

— Но у меня есть условия.

— Любые.

— Больше никакой слежки. Никаких тайных отчетов детективов. Никаких «планов Б». Если у нас проблема — мы говорим. Ртом. Ты рассказываешь мне всё. Даже если это грязно, страшно или незаконно.

— Договорились.

— И Миша… — голос дрогнул. — Ты никогда, слышишь, никогда не используешь его как рычаг давления на меня.

— Клянусь, — он поднес мою руку к губам, прижался к ладони горячим лбом. — Клянусь своей жизнью.

В комнате повисла тишина. Не напряженная, а усталая, мирная тишина после битвы.

Мы сидели так долго. Я гладила его по волосам, чувствуя, как уходит напряжение из его тела, как он расслабляется, доверяясь мне.

В этот момент я поняла: он мой. Полностью. Без остатка.

Его сила, его власть, его жестокость — все это теперь принадлежало мне. Я держала сердце дракона в своих руках.

— Иди ко мне, — прошептал он, не открывая глаз. — Ляг рядом.

Я скинула туфли. Забралась на широкую кровать, легла поверх одеяла, стараясь не задеть капельницу. Прижалась к его здоровому боку.

Он тут же обнял меня, притянул к себе, уткнулся лицом в мою шею.

— Ты пахнешь домом, — пробормотал он. — Настоящим домом.

— Спи, — я поцеловала его в висок.

Он уснул почти мгновенно. Дыхание выровнялось.

Я лежала, глядя в потолок, где играли тени от падающего снега.

Руины доверия? Возможно.

Но на руинах можно построить крепость, которая будет прочнее прежней. Потому что теперь мы знали, где слабые места.

Мы прошли через огонь, воду и медные трубы лжи.

И мы выжили.

В дверь тихонько поскреблись.

Я чуть приподняла голову.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась лохматая голова Миши. За ним маячила испуганная няня.

— Мама? — громкий шепот сына прозвучал как пушечный выстрел в тишине спальни. — Папа проснулся?

Я прижала палец к губам.

— Тш-ш-ш. Иди сюда. Тихо.

Миша на цыпочках прокрался в комнату. Он был в пижаме с ракетами. В руках он сжимал того самого робота, которого подарил ему Дамиан.

Я протянула руку, помогая ему забраться на кровать.

Он устроился между мной и краем, с любопытством разглядывая спящего отца, трубки, бинты.

— Ему больно? — спросил он одними губами.

— Ему уже лучше, — так же тихо ответила я. — Потому что мы рядом.

Миша кивнул. Он осторожно протянул ручку и положил своего робота на подушку рядом с головой Дамиана.

— Пусть охраняет, — прошептал он. — Это Оптимус Прайм. Он самый сильный.

У меня защипало в глазах.

Я обняла сына одной рукой, другой продолжая держать руку мужа.

Вот она, моя вселенная.

Израненная, сложная, опасная. Но моя.

Дамиан шевельнулся во сне, его рука инстинктивно дернулась, накрывая маленькую ладошку Миши.

Замкнутый круг.

Семья.

Я закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Будут юристы, пресса, восстановление бизнеса. Будет Элеонора Андреевна с её этикетом. Будут тени прошлого.

Но сегодня, в этой кровати, посреди заснеженной Москвы, мы были неприкасаемы.

Миша уснул быстро, как выключается лампочка. Его дыхание стало ровным, глубоким, с легким присвистом, который появлялся, когда он слишком уставал. Он спал, раскинувшись морской звездой, одной рукой обнимая шею отца, а другой — вцепившись в мою пижаму.

Маленький живой мост между двумя берегами, которые еще вчера были готовы начать артиллерийскую дуэль.

Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться и разрушить эту хрупкую конструкцию.

В комнате сгустились сумерки. Снегопад за окном прекратился, и теперь Москва сияла внизу холодным, равнодушным блеском. Огни «Москвы-Сити», проспекты, забитые машинами — все это казалось далеким, нереальным, словно картинка на экране телевизора с выключенным звуком.

Реальность была здесь.

В тепле тел под одеялом. В запахе детского шампуня и мужского пота, смешанного с антисептиком.

Дамиан не спал. Я чувствовала это по тому, как напряглись мышцы его здоровой руки, на которой лежала голова сына. Он смотрел в потолок, и в полумраке его профиль казался высеченным из камня.

— О чем ты думаешь? — прошептала я, едва шевеля губами.

Он помолчал, прежде чем ответить.

— О том, что я идиот, — его голос был тихим, хриплым, лишенным привычной властности. — Я строил крепости. Я покупал бронированные машины. Я нанимал армии. А самое безопасное место в мире оказалось здесь.

Он чуть повернул голову, коснувшись губами макушки сына.

— Я чуть не потерял это, Лена. Из-за своей гордыни. Из-за страха показаться слабым.

— Ты не слабый, — я протянула руку поверх Миши и коснулась плеча мужа. — Ты просто… человек. Живой.

— Для моего мира это диагноз, — усмехнулся он. — Живых там съедают.

— Пусть подавятся.

Он нашел мою ладонь в темноте. Его пальцы, шершавые, горячие, переплелись с моими.

— Завтра все изменится, — сказал он, и тон его стал серьезным. — Новость о том, что я жив, уже обрушила планы многих людей. Завтра мне придется выйти на арену. Будет грязно. Будет жестко. Они будут искать трещины в моей броне.

— У тебя нет трещин, — твердо сказала я. — У тебя есть шрамы. А шрамы только делают кожу крепче.

Он сжал мою руку.

— Ты пойдешь со мной?

— Куда? В офис?

— На совет директоров. На пресс-конференцию. Везде. Я не хочу больше разделять свою жизнь на «работу» и «семью». Это была ошибка. Ты — мой главный актив, Лена. Мой партнер. Я хочу, чтобы они видели тебя. Чтобы они знали: если они тронут меня, им придется иметь дело с тобой.

У меня перехватило дыхание.

Он предлагал мне не просто статус жены. Он предлагал мне место у штурвала.

Я вспомнила, как отдавала приказы «Омеге». Как врала следователю. Как уничтожала улики.

Было ли мне страшно? Да.

Хотела ли я назад, в свою уютную, безопасную бедность?

Нет.

— Я пойду с тобой, — ответила я. — Но при одном условии.

— Каком?

— Ты купишь мне новый гардероб. Красное платье испорчено. А мне нужно что-то… более бронебойное.

Дамиан тихо рассмеялся. Его грудь вибрировала, передавая дрожь мне и спящему Мише.

— Весь ЦУМ к твоим ногам, моя королева. Хоть кольчугу от «Dolce Gabbana».

Мы замолчали.

Миша завозился, чмокнул во сне губами и закинул ногу на живот отцу. Дамиан даже не поморщился, хотя ребенок задел его больные ребра. Он только осторожно поправил одеяло, укрывая маленькую пятку.

Я смотрела на них.

Отец и сын.

Две копии.

Один — сломанный, но срастающийся заново. Второй — целый, чистый, полный надежд.

И я — клей, который держит их вместе.

— Спи, — шепнул Дамиан. — Завтра будет долгий день. Завтра мы будем завоевывать мир.

— Спокойной ночи, муж.

Я закрыла глаза.

Темнота больше не пугала меня. В ней не прятались чудовища.

Чудовище лежало рядом, обнимало нашего сына и держало меня за руку. И это было самое доброе, самое надежное чудовище на свете.

За окном, где-то далеко внизу, гудела Москва. Город, который никогда не спит, город, который пережевывает слабых.

Но мы не были слабыми.

Мы были Барскими.

И мы были готовы к коронации.