Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь

Глава 3 Точка невозврата

Его ладонь была горячей и сухой. Жесткой. Это не было рукопожатие любовника или друга. Так скрепляют сделку по слиянию и поглощению, когда одна сторона диктует условия, а вторая — подписывает капитуляцию, чтобы не быть уничтоженной.

Я хотела отдернуть руку, но пальцы не слушались. Я смотрела на наши соединенные ладони и физически ощущала, как невидимые наручники защелкиваются на моих запястьях. Щелк. Теперь я собственность корпорации «Барский». Инвентарный номер присвоен.

— Константин отвезет твою мать домой, — произнес Дамиан, разрывая контакт первым. Его тон не терпел возражений. Он уже переключился в режим логистики, решая мою жизнь как очередную бизнес-задачу. — Ты поедешь со мной. Собирать вещи.

— Мне нужно попрощаться с мамой… объяснить ей… — голос дрожал, срываясь на шепот.

— Объяснишь потом. По телефону. Сейчас время — самый дорогой ресурс.

Он развернулся к моей маме, которая все еще сидела на кожаном диване, комкая в руках мокрый от слез платок. Она выглядела маленькой, потерянной старушкой на фоне хрома и стекла VIP-отделения.

— Ольга Петровна, — обратился к ней Дамиан. Не «бабушка», не «няня». По имени-отчеству. Он запомнил. — За внука не волнуйтесь. У него лучшая палата и лучшие врачи. Мой водитель отвезет вас домой.

Мама подняла на него глаза, полные страха и немой благодарности. Она не знала всей правды. Не знала про шантаж, про угрозы судом. Она видела только богатого благодетеля, который спас её внука.

— Спасибо… храни вас Бог… — пролепетала она.

Мне захотелось закричать. «Мама, не благодари его! Он чудовище! Он украл нас!». Но я промолчала. Ком в горле стал размером с теннисный мяч.

— Идем, — Дамиан снова коснулся моего локтя. На этот раз легче, почти направляюще, но я чувствовала тяжесть его власти.

Мы вышли под дождь. Питерское небо окончательно прорвало, и вода лилась сплошной стеной, смывая грязь с тротуаров, но не с моей души. Охранник тут же раскрыл над Дамианом огромный черный зонт. Барский притянул меня к себе, чтобы я не промокла, и меня обдало запахом его парфюма — морозная свежесть и горький табак. Этот запах теперь станет моим воздухом.

— Адрес, — бросил он, когда мы сели в прогретый салон «Майбаха».

Я назвала улицу. Окраина. Спальный район, застроенный панельными пятиэтажками еще при Хрущеве. Район, где фонари горели через один, а асфальт во дворах напоминал лунный ландшафт после бомбежки.

Дамиан вбил адрес в навигатор. Бровь его иронично изогнулась.

— Живописно.

— Не всем достаются пентхаусы по праву рождения, — огрызнулась я, отворачиваясь к окну. Стекло было тонированным, отделяя меня от мира. Моего мира, который я стремительно теряла.

— Я не родился в пентхаусе, Смирнова, — спокойно ответил он, выруливая со стоянки. Машина шла плавно, как корабль, глотая неровности дороги. — Я вырос в интернате.

Я резко повернулась к нему.

— Что?

— Ты плохо изучила биографию своего босса, — он усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги. Его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из мрамора. — Мой отец узнал о моем существовании, когда мне было двенадцать. До этого я дрался за кусок хлеба в столовой и носил обноски. Поэтому я знаю цену безопасности. И именно поэтому мой сын никогда не узнает, что такое нужда.

Эти слова ударили меня сильнее, чем его угрозы.

Он тоже был «секретным ребенком». Ненужным. Забытым.

Вот откуда эта одержимость контролем. Вот почему он так взбесился, узнав правду. Я нажала на самую болезненную кнопку в его душе.

— Прости, — вырвалось у меня. Не за то, что скрыла Мишу. А за то, что невольно заставила его пережить старую травму.

— Не извиняйся, — отрезал он жестко. — Просто собирай вещи. Быстро.

Остаток пути мы ехали молча. Только шум дождя и тихий гул мощного мотора.

Когда мы свернули в мой двор, мне стало физически плохо от стыда.

«Майбах» казался здесь космическим кораблем, приземлившимся на свалку.

Фары высветили облупленную стену пятиэтажки, переполненные мусорные баки, у которых копошилась облезлая кошка, и лужу размером с Байкал прямо у моего подъезда.

Дамиан остановил машину. Заглушил двигатель. Тишина в салоне стала звенящей.

Он смотрел на мой дом. На решетки на окнах первого этажа. На надпись «ЦОЙ ЖИВ» и что-то матерное, нацарапанное черным маркером на железной двери подъезда.

— Здесь? — спросил он. В его голосе не было насмешки. Только холодная, убивающая констатация факта. — Мой сын жил здесь?

— Здесь живут обычные люди, Дамиан, — я схватилась за ручку двери, готовая сбежать от его осуждающего взгляда. — Это называется «реальность». В ней нет консьержей и мраморных полов. Зато здесь тепло и…

— Здесь небезопасно, — перебил он. — Домофон не работает. Дверь держится на честном слове. Контингент… соответствующий.

Он кивнул на группу подростков в капюшонах, которые пили пиво на детской площадке под дождем, с интересом разглядывая дорогую тачку.

— Идем, — он вышел из машины первым.

Я выскочила следом, угодив каблуком в грязь. Дамиан обошел машину, посмотрел на мои ноги, покачал головой.

— Я поднимусь с тобой.

— Не надо! — я запаниковала. Пустить его в квартиру? В мой крошечный, убогий мирок с отклеивающимися обоями и протекающим краном? Это было все равно, что раздеться перед ним под ярким светом прожектора. — Я сама соберу вещи. Это займет десять минут. Жди здесь. Пожалуйста.

Он посмотрел на подростков, потом на меня.

— Я не оставлю тебя одну в этом гетто ночью. И мне нужно увидеть документы. Свидетельство о рождении. Медицинскую карту. Всё.

Он подошел к двери подъезда, дернул за ручку. Магнитный замок, конечно же, не сработал — кто-то снова приклеил скотч на магнит. Дверь со скрипом открылась.

Из черного зева подъезда пахнуло сыростью, кошачьей мочой и жареной картошкой.

Дамиан поморщился, но шагнул внутрь.

— Какой этаж?

— Четвертый. Лифта нет.

Мы поднимались по лестнице, и каждый мой шаг отдавался гулким стуком сердца в ушах. Лампочка горела только на втором этаже. Выше была темнота.

Я слышала его дыхание за спиной. Ровное, спокойное. Он шел уверенно, не спотыкаясь в темноте, словно хищник, который прекрасно видит ночью.

На третьем этаже сосед, дядя Вася, выставил за дверь пакет с мусором. Он уже начал пахнуть. Дамиан перешагнул через него, не проронив ни слова, но я чувствовала его брезгливость волнами.

«Господи, пусть это закончится. Пусть земля разверзнется и поглотит меня».

Мы дошли до моей двери. Обивка из дерматина, местами порванная (спасибо соседской собаке). Номер «45» висел на одном гвозде.

Я дрожащими руками достала ключи. Замок заело. Как всегда.

— Дай сюда, — Дамиан мягко отобрал у меня связку.

Одно точное движение, легкий поворот — и замок щелкнул. У него все получалось. Даже открывать старые двери.

Мы вошли.

Я включила свет в прихожей. Лампочка мигнула и загорелась тусклым желтым светом.

Узкий коридор, заваленный детской обувью. На вешалке — крошечная курточка Миши. На полу — его любимый грузовик с отломанным колесом.

Квартира пахла домом. Моим домом. Бедным, но уютным. Запах ванили (я пекла печенье вчера), детской присыпки и моих духов.

Дамиан замер на пороге. Он был слишком огромным для этой прихожей. Его плечи почти касались стен. Головой он едва не задевал антресоль.

Он огляделся. Его взгляд скользнул по потертому линолеуму, по обоям в цветочек, которые я клеила сама, будучи на седьмом месяце беременности.

— И ты гордишься тем, что «справлялась»? — тихо спросил он.

Он прошел в комнату, не разуваясь. Его ботинки оставляли влажные следы на моем ковре.

— Ты привела наследника многомиллиардной империи сюда? В эту… конуру?

— Это мой дом! — вспыхнула я, бросая сумку на старый диван. — И здесь было много любви, Дамиан! Больше, чем в твоих холодных дворцах! Мы читали сказки, мы пекли пироги, мы смеялись! Миша был счастлив здесь!

— Миша выживал здесь, — жестко парировал он, проводя пальцем по подоконнику, откуда дуло. — Сквозняки. Грибок в углу, — он кивнул на темное пятно у потолка. — Неудивительно, что у него слабый иммунитет. Ты гробила его здоровье своей гордостью, Лена.

Я хотела ударить его. Задушить. Вытолкать взашей.

Но правда, жестокая и голая, была на его стороне. Я знала про грибок. Я боролась с ним, но ЖЭК игнорировал заявки на ремонт крыши. Я знала про сквозняки и заклеивала окна каждую зиму.

Я сдулась, как проколотый шарик. Плечи опустились.

— Что брать? — спросила я глухо.

— Документы. Твои и его. Одежду на первое время. Любимые игрушки. Остальное купим.

Он подошел к комоду, где стояла фотография в рамке. Я и Миша в парке, год назад. Мы смеемся, испачканные мороженым.

Дамиан взял рамку. Его большой палец погладил лицо ребенка за стеклом.

— Он похож на меня, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на благоговение. — Черт возьми, Смирнова. Ты сделала копию.

Он повернулся ко мне. В глазах больше не было льда. Там горел огонь. Темный, собственнический, пугающий.

— Собирайся. Я даю тебе двадцать минут. Я хочу увезти сына из этого места. И тебя тоже.

— Куда? — спросила я, доставая чемодан из-за шкафа.

— Домой, — ответил он. — В место, где не течет крыша и где никто не посмеет выставить мусор под твою дверь.

Я открыла шкаф и начала бросать вещи в чемодан. Белье. Джинсы. Свитера. Мишины пижамки с динозаврами.

Каждая вещь, которую я укладывала, была прощанием. Я прощалась со своей свободой. Со своей маленькой, трудной, но моей жизнью.

Дамиан наблюдал за мной, прислонившись к дверному косяку. Он не помогал, но и не мешал. Он просто стоял и владел пространством. Моя спальня вдруг стала казаться тесной, наполненной электричеством.

Я потянулась к верхней полке за коробкой с документами. Блузка задралась, оголив полоску кожи на пояснице.

Я почувствовала его взгляд на своей спине. Осязаемый, горячий.

— Тебе помочь? — его голос прозвучал ниже, с хрипотцой.

— Я достану, — я встала на цыпочки.

В этот момент за стеной, у соседей-алкоголиков, что-то с грохотом упало, и раздался пьяный вопль: «Людка, сука, где водка⁈».

Дамиан дернулся. Его лицо мгновенно окаменело.

— Всё, — сказал он, отталкиваясь от косяка. — Время вышло. Берем документы и уходим. Прямо сейчас.

Он подошел ко мне, легко, как пушинку, отодвинул в сторону, и сам снял коробку с верхней полки.

— Я не позволю, чтобы мой сын слышал это дерьмо еще хоть одну минуту.

Он открыл коробку. Сверху лежала папка «Миша».

Дамиан достал свидетельство о рождении. Развернул.

Пробежался глазами по строкам.

«Мать: Смирнова Елена Дмитриевна».

«Отец: ---»

Прочерк.

Дамиан провел пальцем по этой линии.

— Завтра мы это исправим, — сказал он, закрывая папку. — У Миши будет отец. Официально.

Он посмотрел на меня.

— И у тебя будет… защитник. Нравится тебе это или нет.

Спуск по лестнице показался мне эвакуацией из зоны бедствия. Дамиан шел впереди, неся мой потертый чемодан так легко, словно тот был набит пухом, а не всей моей жизнью. Я семенила следом, прижимая к груди папку с документами, как щит.

На втором этаже дверь квартиры дяди Васи снова приоткрылась. В щели показалось опухшее, небритое лицо.

— Ленка? А ты че, переезжаешь? — прохрипел он, дыхнув перегаром, который, казалось, мог воспламенить воздух. Его мутный взгляд сфокусировался на широкой спине Дамиана в кашемировом пальто. — О-о-о… Нашла себе папика?

Я споткнулась. Щеки вспыхнули так сильно, что стало жарко.

Дамиан остановился. Он не обернулся, не удостоил пьяницу взглядом. Просто на секунду замер, и от его фигуры повеяло такой ледяной угрозой, что дядя Вася икнул и с грохотом захлопнул дверь, лязгнув замками.

— Не оборачивайся, — бросил Дамиан, продолжая спуск. — Не на что там смотреть.

Мы вышли под проливной дождь. Водитель Константин, монументальный, как скала, уже ждал у открытой двери машины. Он забрал у босса чемодан с такой почтительностью, будто там лежал ядерный чемоданчик, и беззвучно убрал его в багажник.

Я нырнула в салон, спасаясь от сырости и стыда.

Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком вакуумной пробки.

Щелк.

Внешний мир исчез. Шум дождя, пьяные крики, вонь мусорных баков — все осталось там, за бронированным стеклом. Здесь, внутри, пахло кожей, сандалом и стерильной чистотой. Здесь играл тихий джаз, и горела мягкая янтарная подсветка.

Машина тронулась, плавно переваливаясь через ямы моего двора, которые «Майбах» просто игнорировал своей пневмоподвеской.

Я смотрела в окно, как уплывает назад мой дом. Облезлая пятиэтажка с темными окнами. Детская площадка с ржавой горкой, где Миша порвал свои единственные джинсы. Скамейка, на которой я плакала, когда узнала, что беременна.

Это было убогое, серое, нищее место. Но это была моя свобода. И я оставляла её там, в лужах.

— Куда мы едем? — спросила я, не поворачивая головы.

— В «Башню Федерации», — ответил Дамиан. Он уже уткнулся в планшет, проверяя почту, словно только что не вытащил меня из трущоб. — Восточная башня.

Я сглотнула. Самое высокое здание в Европе. Самое дорогое жилье в городе.

— А Миша?

— К Мише мы поедем утром, когда его переведут из реанимации в палату. Сейчас ему нужен сон, а тебе — душ и нормальная еда. Ты выглядишь так, будто упадешь в обморок через пять минут.

— Я не голодна.

— Мне плевать, — он перелистнул страницу на экране. — Моему сыну нужна здоровая мать, а не привидение. Ты будешь есть, спать и делать то, что я скажу. Привыкай, Смирнова. Демократия закончилась на пороге твоего подъезда.

Я сжала папку с документами так, что побелели костяшки. Хотелось ответить, огрызнуться, бросить ему в лицо что-нибудь едкое. Но я промолчала. У меня не было ресурсов для войны. Пока.

Город за окном менялся. Серые панельки окраин сменились сталинками проспектов, а потом замелькали огни центра. Витрины бутиков, неоновые вывески ресторанов, мокрый асфальт, отражающий огни большого города. Мы въезжали в мир, который я видела только на картинках в глянцевых журналах.

«Майбах» свернул на подземную парковку Москва-Сити. Шлагбаумы взлетали перед нами автоматически, сканируя номера. Охрана отдавала честь. Мы спускались все ниже и ниже, в бетонное чрево небоскреба.

Лифт, к которому мы подошли, был отдельным. Приватным. Никаких кнопок. Дамиан приложил черную карту к панели, и двери бесшумно разъехались.

— 95-й этаж, — произнес механический женский голос.

Мы взлетели вверх. Уши заложило от перепада давления. Я смотрела на цифры на табло, которые сменялись с бешеной скоростью. 40… 60… 80…

Мы поднимались к облакам. Или в башню злого волшебника.

Двери открылись.

— Проходи, — Дамиан сделал жест рукой.

Я шагнула вперед и… забыла, как дышать.

Пентхаус.

Это было не жилье. Это был храм из стекла и бетона, парящий над городом.

Огромное, просто бесконечное пространство, залитое огнями ночной Москвы через панорамные окна от пола до потолка. Здесь не было стен — только стекло. Город лежал внизу, как на ладони, сверкая миллионами огней, прошитый красными артериями проспектов.

Пол из темного мрамора отражал эти огни, создавая иллюзию, что ты идешь по ночному небу. Мебели было мало — огромные диваны, стеклянные столики, какие-то абстрактные скульптуры. Все в холодных тонах: графит, хром, черный глянец.

Здесь было безумно красиво. И безумно холодно.

Ни одной фотографии. Ни одной личной вещи. Ни одного цветка.

Идеально. Дорого. Мёртво.

— Добро пожаловать домой, — произнес Дамиан у меня за спиной. В его голосе звучала гордость собственника.

— Это… — я запнулась, пытаясь подобрать слово, которое не обидит его, но и не будет ложью. — Впечатляет.

— Это безопасно, — поправил он. — Система «умный дом», охрана периметра, фильтрация воздуха. Здесь Миша перестанет кашлять от вашей плесени.

Он прошел в центр зала, снимая пальто и бросая его на спинку дивана. Этот небрежный жест немного оживил пространство.

— Твоя комната на втором уровне, — он указал на лестницу со стеклянными перилами, ведущую наверх. — Рядом с детской. Я приказал подготовить её. Там есть все необходимое.

— Детской? — переспросила я. — Но у тебя же… не было детей.

— Я купил эту квартиру с готовой планировкой, — он пожал плечами, расстегивая запонки. — Дизайнер настоял на детской. Я хотел переделать её в спортзал, но руки не дошли. Видимо, интуиция.

Он подошел к барной стойке, встроенной в стену, и налил себе воды.

— Иди, осмотрись. Константин сейчас поднимет чемодан. Ванная там же. Через полчаса ужин.

Я медленно пошла к лестнице, чувствуя себя муравьем в этом гигантском аквариуме. Мои шаги гулко отдавались от мрамора.

Я поднялась на второй уровень. Здесь пол был из темного дерева, что добавляло хоть капельку уюта.

Длинный коридор с дверями. Я толкнула первую.

Детская.

Она была пустой. Светлые стены, огромная кровать в виде гоночной машины (слишком большая для трехлетки), пустые полки. Здесь не было игрушек, не было жизни. Но здесь был чистый воздух и вид на звезды.

Я закрыла дверь и вошла в следующую комнату.

«Моя».

Просторная спальня в бежевых тонах. Кровать king-size, застеленная бельем, которое, наверное, стоило дороже моей квартиры. Гардеробная. И снова — окна во всю стену.

Я подошла к стеклу и прижалась лбом к холодной поверхности.

Где-то там, далеко внизу, осталась моя прошлая жизнь. Моя мама. Мои проблемы. Моя гордость.

Теперь я здесь. В золотой клетке на 95-м этаже.

С мужчиной, который ненавидит меня за ложь, но хочет моего сына.

Дверь за моей спиной тихо открылась. Я не услышала шагов.

Отражение в стекле показало мне Дамиана. Он стоял в проеме, уже без пиджака и галстука, с закатанными рукавами рубашки. Он смотрел на меня.

— Нравится вид? — спросил он.

Я не обернулась.

— Отсюда люди кажутся муравьями. Легко, наверное, чувствовать себя богом, глядя на всех сверху вниз.

Я увидела в отражении, как он усмехнулся. Он подошел ближе. Встал у меня за спиной, не касаясь, но накрывая своей тенью.

— Я не бог, Лена. Я просто человек, который берет то, что принадлежит ему.

Его дыхание коснулось моих волос.

— Иди в душ. Смой с себя этот запах.

— Какой? — я резко обернулась, уперевшись взглядом в его грудь. — Запах бедности?

— Запах страха, — ответил он, глядя мне в глаза. — Ты пахнешь как загнанный зверь. Здесь тебе некого бояться. Кроме меня.

Я закрыла дверь ванной на замок. Щелчок механизма прозвучал в тишине как выстрел, но облегчения не принес. Я знала: в этом доме замки — лишь иллюзия. Если Дамиан захочет войти, никакая задвижка его не остановит.

Ванная комната была размером с мою гостиную. Черный мрамор с золотыми прожилками, сантехника, сияющая хромом, и зеркало во всю стену, подсвеченное по периметру так, что я видела каждую морщинку, каждую пору на своем уставшем лице.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Бледная, с размазанной тушью, в грязных брюках и блузке, которая помнила запах больницы и дешевого стирального порошка. Я выглядела здесь как пятно грязи на белоснежной скатерти.

Я стянула одежду, бросив её в кучу на пол. Хотелось сжечь эти вещи. Сжечь все, что напоминало о сегодняшнем дне.

Шагнула в душевую кабину. Тропический душ обрушился на меня потоком горячей воды, плотным и тяжелым, как летний ливень. Я стояла, упершись лбом в холодный камень стены, и позволяла воде смывать с меня пыль, пот и прикосновения чужих взглядов.

На полке стояли флаконы. Никаких этикеток из супермаркета. Тяжелое темное стекло. Я выдавила немного геля на ладонь. Запах был сложным, терпким — бергамот, черный перец и что-то древесное. Запах Дамиана. Даже здесь, в интимной зоне душа, он пометил территорию. Я намыливала свое тело его запахом, и кожа горела, словно это были не пузырьки пены, а кислота.

Я терла себя мочалкой до красноты, пытаясь содрать ощущение его пальцев на своем подбородке. «Здесь тебе некого бояться. Кроме меня».

Он прав. Я не боялась нищеты, я привыкла к ней. Я не боялась работы. Но я до ужаса боялась того электричества, которое возникало между нами, стоило ему подойти ближе, чем на метр.

Выйдя из душа, я завернулась в огромное пушистое полотенце, висевшее на полотенцесушителе. Оно было теплым. Боже, как давно я не вытиралась теплым полотенцем… В моей квартире трубы были вечно холодными.

Мелочи. Именно они ломали волю быстрее всего. Комфорт — это наркотик, на который Дамиан собирался меня подсадить.

Я открыла свой чемодан. Мои вещи — растянутые футболки, джинсы с потертостями, старенький халат — смотрелись здесь жалко. Я выбрала самое приличное: серые спортивные штаны и простую белую майку. Одежда для дома. Одежда для тюрьмы.

Собрав мокрые волосы в пучок, я глубоко вздохнула и толкнула дверь.

Пора сдаваться. Или принимать бой.

Внизу горел приглушенный свет. Дамиан сидел за кухонным островом — монолитной глыбой из черного камня. Перед ним стоял ноутбук, бокал с темно-красным вином и тарелки.

Он переоделся. Черная футболка обтягивала широкие плечи и бицепсы, домашние брюки сидели свободно. Босиком.

Это зрелище — домашний, босой миллиардер — выбило у меня почву из-под ног сильнее, чем его костюм-тройка. Это было интимно. Слишком интимно.

— Садись, — он не поднял головы от экрана, но я знала, что он слышал каждый мой шаг. — Еда стынет.

Я подошла и села на высокий барный стул напротив.

Передо мной стояла тарелка со стейком и овощами на гриле. Запах жареного мяса ударил в нос, и мой желудок предательски сжался, напоминая, что я не ела с самого утра.

— Я не… — начала я по инерции.

— Ешь, Лена, — он захлопнул ноутбук и посмотрел на меня. В его взгляде не было агрессии, только усталая настойчивость. — Тебе нужны силы. Завтра тяжелый день.

Я взяла вилку. Рука дрожала.

Первый кусок мяса показался мне самым вкусным, что я ела в жизни. Сочный, тающий во рту. Я проглотила его, едва прожевав.

Дамиан наблюдал за мной. Он пил вино, медленно катая жидкость в бокале, и его глаза следили за каждым движением моих губ, за тем, как я сглатываю.

— Вкусно? — спросил он тихо.

— Да, — не стала врать я. — Спасибо.

— Это приготовил повар из ресторана на первом этаже. Он будет доставлять еду три раза в день. Меню для Миши составит диетолог, как только его выпишут.

Он отставил бокал.

— А теперь давай обсудим правила.

Я замерла с вилкой у рта. Вот оно. Цена стейка.

— Правило первое, — Дамиан загибал пальцы. — Никакой лжи. Никогда. Если ты попытаешься что-то скрыть, утаить или приукрасить — сделка расторгается, и я включаю «плохого полицейского». Ты видела меня в гневе. Поверь, ты не хочешь видеть меня в ярости.

Я кивнула.

— Я поняла. Больше никакой лжи.

— Правило второе. Миша. С завтрашнего дня я запускаю процесс признания отцовства. Адвокаты подготовят документы. Ты подпишешь согласие. Фамилия ребенка изменится на Барский.

У меня сжалось сердце. Смирнов Михаил. Это было последнее, что связывало его только со мной.

— Он привык к своей фамилии…

— Ему три года, Лена. Он привыкнет к новой игрушке за пять минут. К фамилии, которая откроет ему любые двери, привыкнет еще быстрее. Это не обсуждается.

— Третье, — он наклонился вперед, опираясь локтями о столешницу. Его лицо оказалось опасно близко. — Твой статус. Для персонала, для врачей, для прессы — мы пара. Мы живем вместе. Мы воспитываем сына. Никаких «нянь», «соседок» или «бедных родственниц».

— Ты хочешь, чтобы я играла роль твоей… девушки? — слово застряло в горле.

— Я хочу, чтобы у моего сына была нормальная семья. Хотя бы внешне. Ты не будешь приводить сюда мужчин. Ты не будешь бегать на свидания. Твое внимание принадлежит сыну. И мне.

— Тебе? — я вскинула голову. — В контракте ничего не было сказано про… про нас.

Дамиан усмехнулся.

— А что «мы»? Ты живешь в моем доме. Ешь мою еду. Спишь в моих простынях. Ты думаешь, я буду терпеть присутствие посторонней женщины?

Он протянул руку и накрыл мою ладонь, лежащую на столе. Его пальцы погладили мою кожу, вызывая волну мурашек, которая прокатилась от запястья до самого затылка.

— Мы связаны, Лена. Общим ребенком. Общим прошлым. И теперь — общим настоящим. Не строй иллюзий, что мы просто соседи.

Я попыталась убрать руку, но он удержал.

— И последнее. Самое важное.

Его голос упал до шепота, вибрирующего в тишине огромной квартиры.

— Ты не закрываешь двери.

Я моргнула.

— Что?

— В этом доме нет закрытых дверей, — повторил он, глядя мне прямо в душу. — Я должен знать, что с моим сыном все в порядке, в любую секунду. И с тобой тоже. Никаких замков. Никаких секретов. Ты всегда доступна.

— Даже в ванной? — выдохнула я, чувствуя, как краска заливает лицо.

— Особенно в ванной, — в его глазах вспыхнул темный, порочный огонь. — Я волнуюсь, вдруг ты поскользнешься.

Он отпустил мою руку и встал.

— Доедай. И иди спать. Завтра в восемь утра мы едем в клинику.

Он прошел мимо меня к лестнице, задев плечом. Я почувствовала жар его тела.

— Спокойной ночи, Смирнова.

Я осталась сидеть перед остывающим стейком, слушая, как гулко бьется мое сердце в золотой клетке, где с петель сняли все двери.