Наследник дона мафии

Глава 16

Милана

Целый день маюсь от безделья в ожидании вечера.

С меня внезапно сняли все обязанности по готовке. Одна Ева теперь за нас двоих отдувается.

Зато охрану усилили, подчеркнув мою ценность в глазах общественности.

К тем охранникам, что были, добавили еще несколько человек. Теперь нашу пристройку охраняет настоящий кордон.

— Ев, давай помогу, — в который раз предлагаю напарнице, но она только отмахивается.

— Сиди уже, мне тут одной делать нечего.

— Я могу подсушить хлеб.

— Он и так подсохнет. Не думаю, что кому-то сегодня понадобятся наши кулинарные таланты.

— Почему? — спрашиваю непонимающе.

— А как ты считаешь, чем сегодня заняты боссы?

Боссы — это Феликс и Аверин. Пожимаю плечами.

— Ну… Как обычно. Наверное пойдут тренироваться. Потом может на рыбалку поедут. Потом Феликс наверное захочет подготовиться…

Ева выпрямляется и фыркает, глядя на меня чуть ли не с жалостью.

— Эх, какая же ты наивная, Лан. Тренироваться! — она закатывает глаза к потолку. — Разве что кто кого перехрапит. Знаешь, как они оба храпели, когда я пришла будить этого твоего Аверина? Я думала, сейчас цунами от их храпа начнется. Уже переживать начала, что ничего не получится. Дверь закрыта, в дом не попасть. Как его разбудишь? Хорошо, окно открыто было. Я покричала и камешек на всякий случай бросила. Проснулся.

То, что Ева потом за Аян и Нажмой побежала, она не говорит, а я не спрашиваю. Но наверное, надо Костю попросить, чтобы он им хвосты прижал, и они Еву не обижали.

Его просить проще, чем Феликса. Тот решит, что это я из ревности на Аян наговариваю.

— Сразу проснулся? — спрашиваю, чтобы поддержать разговор.

— После пятого камня, — смеется Ева. — Как бы я по нему не попала!

— Не попала? Ничего не сказал? — тоже смеюсь.

— Да нет. Высунулся голый из окна, недовольный. Спросил, чего надо.

— Совсем что ли, голый?

— Откуда мне знать? По пояс высунулся, а как там ниже, мне не видно было.

Мы хихикаем, обсуждая Аверина. Ева собирает пенку с закипающего бульона.

— Он вообще конечно мужик прикольный, — говорит задумчиво. — Я бы с таким замутить не отказалась. Жаль, он не повелся. Так отреагировал странно. Нервно.

— Может, у него есть любимая женщина? — делаю предположение. Костя рассказал мне про Ольгу, но это не мой секрет. Рассказать я ничего не могу. А предположить можно.

— Тогда я ей от души завидую. А ты даже не парься, невеста босса. Сегодня этим двоим до вечера вряд ли что-то понадобится, кроме бульона. И поверь моему опыту, они до заката будут отсыпаться. Зато потом выдуют сразу полкастрюли. Так что ты зря тут торчишь, можешь и ты похрапеть.

Ева меня подкалывает, но получается это у нее на удивление беззлобно.

Уж не знаю, чем я заслужила подобную милость. Спрашивать не хочется, подругами мы уже не станем, так какая разница?

И без того ясно, что ее новые подружки оказались редкими сучками. Я видела, как они с ней обращаются. Как будто они королевны, а она их прислужница.

Да к нам пираты так не относятся. Им Феликс не позволяет. Не знаю, какой выкуп они собираются получить за Еву, но и вести себя как те две хабалки — недопустимо.

Ева оказывается права. Мужчины спят весь день до самого вечера. Бульон успевает остыть, зато потом они съедают весь до последней капли.

— Просчиталась я, — ворчит Ева. — Тут каждый выдул по полкастрюли!

— Что ж ты хочешь, — поддерживаю ее, — он такой вкусный получился! Мы с тобой тоже по тарелке стрескали!

Ева сварила бульон по моему рецепту, набросала пахучих корешков, перца, пряностей.

— Надо было тебя не слушать и больше воды подлить, — продолжает она бубнить, — им с бодуна все пищей богов показалось бы.

Наконец за нами приходят охранники, зовут на берег.

— Здесь у них берег как ночной клуб, — говорю Еве, — или дворец спорта.

— Ты хоть цветок какой в голову воткни, — суетится она, — а то и на невесту не похожа.

— Да где его тут взять, этот цветок, — машу рукой, — ладно расслабься…

Мы хором заканчиваем:

— Это не твоя война.

И смеемся.

— Ты прикольная, — говорит она, когда мы выходим из пристройки. Наклоняется, как будто поправляет пряжку на босоножке и шепчет. — Будь осторожна. Аян против тебя что-то замышляет.

То, что Ева говорит мне это на улице, только добавляет нервозности. Вряд ли наша пристройка натыкана жучками. Скорее, благодаря щелям в стенах, нас проще так подслушать. Натуральным образом.

А разве для меня новость продажность и жадность пиратов? Вообще не новость.

Раздумываю, как лучше рассказать о предупреждении Евы. И главное, кому?

Феликсу? Он знает, что я ревную его к Аян, вдруг спишет все на обычную ревность и предвзятость? Да Аян чуть не прирезала меня на его глазах, и что он сделал?

Ничего. Пальцем погрозил. Конечно, он же с ней спал. Наверное, сложно после этого применять какие-то силовые методы к женщине?

Не знаю, я не мужчина.

Если рассказать Аверину, Костя прикажет притащить на допрос Еву. И кем я тогда буду?

Евка мне доверилась, рискнула подставить Аян. А я теперь вот так просто возьму и ее подставлю в благодарность?

У меня уже голова пухнет от раздумий, и я не замечаю, что мы оказываемся на месте.

Вы когда-нибудь видели африканские закаты?

Тот, кто видел их хотя бы один раз, больше никогда не забудет.

Они бывают огненные и яркие, когда небо вспыхивает алым, кроваво-красным, золотым и оранжевым. Когда солнце опускается в океан, превращая воду в багряное зеркало.

Они бывают похожи на фантастические пейзажи, когда после яркого солнца остаются длинные полосы золотого и фиолетового цвета. Когда облака окрашиваются в персиковый, розовый и сиреневый оттенки, а океан становится похожим на расплавленный металл.

Они бывают как пастельные мазки, когда теплый медовый свет плавно сливается с небом. Песок и океан становятся золотыми, словно покрыты пыльцой. А воздух наполнен легким соленым бризом, который делает вечер не таким удушающим.

Сегодняшний закат особенно прекрасен.

Солнце медленно опускается за горизонт, растекаясь по небу густыми мазками алого и оранжевого. Будто кто-то опрокинул чашу с расплавленным золотом прямо в океан, и теперь вода переливается красно-бордовыми тонами.

Мы приходим на то же самое место, где праздновали день рождения Феликса.

Кажется, я была права. Здесь у них и правда что-то типа местного клуба.

Стол и диван все так же стоит по центру лицом к океану. Вокруг уже собралась толпа, самого Феликса не видно.

Мне вежливо указывают на диван. Послушно сажусь, украдкой разглядываю собравшихся.

Старейшины все в сборе. Аян не видно, но я уверена, что она тоже где-то здесь. И если на дне рождения Феликса гуляли лагерем, то сейчас собрался без малого почти весь поселок.

— Привет, — рядом падает Аверин. Его движения слегка заторможенные. Зато он аккуратно причесанный и пахнущий.

Мне вдруг становится немного страшно.

— Сиди спокойно, не кипишуй, — говорит Аверин, сползая по спинке вниз и переплетая руки на груди. — Пусть, кто все организовал, тот и парится.

Не успеваю ответить, потому что по берегу идет Феликс. В руках он несет виолончель, переброшенную через плечо. За ним идет пират и несет стул.

— Это что, я должна буду снова играть? — бубню недовольно, выпрямляя спину. Костя тоже садится ровно.

— Говорил тебе, сиди в каюте и не высовывайся, — заводит старую пластинку, но замолкает, когда Феликс сам садится на заботливо подставленный и подвинутый стул.

— Песня! — объявляет он и стучит смычком по струнам. — Йо-хо-хо и бутылка рома.

— Артист, — хмыкает Костя, качая головой и сползая обратно.

Феликс подмигивает мне, взмахивает смычком, и вдоль берега в одночасье вспыхивают факелы. Над побережьем плывут нежные и в то же время страстные звуки виолончели.

Я закрываю глаза и вцепляюсь пальцами в столешницу.

Я сразу ее узнала, с первых нот. Мощная, и в то же время очень нежная и романтичная.

— Нихуя себе сын горничной, — слышу слева ворчливое.

Приоткрываю глаза. Он снова сидит ровно.

— Костя, ты узнал? — шепчу еле слышно, чтобы не перебить мелодию.

— Конечно узнал. Фрэнк Бридж. Соната, — он тоже говорит тихо.

Да, эта соната написана для двух инструментов, для виолончели и фортепиано. Но Феликс играет так, словно заменяет собой целый оркестр.

Невозможно поверить, что играет только один человек. Музыка заполняет пространство, виолончель звучит полно и самодостаточно.

Я боюсь пошевелиться, тону во взгляде серых глаз, которые смотрят на меня именно так, как я хотела. Мечтательно. Немного с грустью. И с нежностью.

Я тоже смотрю на него, не отрываясь.

Он так не вяжется с этим инструментом. Признаюсь, мачете в его руке смотрится лучше, и управляется он им мастерски.

Но в том, как высокий мускулистый мужчина играет на виолончели, есть что-то завораживающее.

Завершающий аккорд, я не успеваю открыть рот, как Феликс заговаривает сам. Говорит на сомалийском, значит, не только для меня:

— На том континенте, откуда мы с Ланой родом, мужчины поют песни для любимых девушек. Эти песни называются серенадами. Я хочу спеть серенаду для самой прекрасной девушки на свете.

Он проводит смычком по струнам и начинает петь.

От первой же ноты горло перекрывает тугой неповоротливый ком. Обхватываю шею ладонями и продолжаю погружаться в глаза Феликса, которые от бликов факелов сверкают как настоящие звезды.

— Ну блядь начинается… — бубнит сбоку Аверин, а у меня перед глазами внезапно все становится расплывчатым.

Луч солнца золотого

Тьмы скрыла пелена.

И между нами снова

Вдруг выросла стена.

Его голос неожиданно сильный, низкий, глубокий. Он не смотрит ни на кого, кроме меня. Его взгляд цепляет, сковывает, а мне и сопротивляться не хочется.

До меня доносится тяжелый вздох. Поворачиваю голову — Абди. Стоит, подбоченившись, хмурится. В руке вертит губную гармошку. Оборачивается, кидает взгляд на Джуму.

Джума наклоняет голову, встряхивает Шак-Шаком, словно прицениваясь.

Гуур сжимает в руках Гарбасаар, переглядывается с Джумой и Абди.

Абди решительно выдыхает, как будто внутри него шла непримиримая борьба и только что одна из сторон одержала победу. Делает шаг вперед, за ним гуськом следуют Джума и Гуур. Подходят к Феликсу, встают за его спиной полукругом.

Абди подносит губную гармошку к губам, и после окончания куплета вступает. Гуур глухо постукивает раковинами, Джума задает ритм маракасами.

Феликс не меняет выражения лица, продолжает петь как будто так и планировалось.

Ночь пройдет, наступит утро ясное

Знаю счастье нас с тобой ждет.

Ночь пройдет, пройдет пора ненастная,

Солнце взойдет, солнце взойдет*.

Не могу сдерживаться, слезы уже катятся крупные, как горошины.

— Ну чего ты ревешь? — косится Аверин, сморщив лоб. — Это мне обрыдаться надо, а не тебе.

— Тебе-то чего, толстокожему? — всхлипываю я, вытирая щеки. — Мне вот трогательно. Он как Трубадур.

Аверин хмыкает, не отрывая взгляда от «сцены».

— Ага. Только не Трубадур. А Трубадурочка. А я Гениальный Сыщик, который должен его к папе-королю в мешке доставить. Так кто тут плакать должен?

Я не сдерживаюсь и прыскаю в ладонь, зато он умудряется даже не улыбнуться.

* Песня «Луч солнца золотого» (стихи Юрия Энтина, музыка Геннадия Гладкова)