Наследник дона мафии

Глава 35

Милана

Потенца. Город, о котором я раньше и не слышала.

А теперь собираюсь здесь жить и ждать, пока родится мой сын…

Дом Эльзы Бочелли стоит укрытый в глубине переулка. Он оказался именно таким, каким я его и представляла — небольшой, аккуратный в два уровня, со старым почтовым ящиком, низкой черепичной крышей и облупившимися зелёными ставнями.

Стены, когда-то выкрашенные в теплый терракотовый цвет, от солнца уже выцвели и потрескались. При входе — кованая калитка, за ней крошечный садик, заросший розмарином. Старое оливковое дерево и жасмин у входа делают картину более полной.

О таких обычно говорят, что в них живут воспоминания. Жаль только, что не мои…

Открываю дверь ключом, выданным мне нотариусом, она поддается с легким скрипом.

Воздух чуть спертый, но зато чистота идеальная. Значит, дом кто-то убирал перед моим приездом. Может, соседи, или нотариус кого-то прислал.

Узкий коридор ведет вглубь. Пол выложен плиткой, потолки низкие, с тяжелыми деревянными балками.

Слева — небольшая гостиная. По периметру расставлены старомодный диван с креслами, стол с кружевной скатертью и деревянный буфет, в котором за стеклом стоят фарфоровые чашки. На окнах тяжелые шторы, на стенах старые фотографии. В углу — камин с каменной кладкой.

Кухня совсем крошечная. Ощущения такие, словно хозяйка ненадолго ушла и скоро вернется. Над плитой висят блестящие кастрюли, на подоконнике глиняный горшок с высохшим базиликом.

Столик у окна накрыт клетчатой скатертью. Даже старый чайник стоит на плите.

На втором этаже — две спальни. В одной кровать с резной спинкой, платяной шкаф с зеркалом, фотография в рамке на тумбочке. В комнате чуть слышно пахнет лавандой.

В другой только стул, еще одна тумбочка и задернутые шторы.

Ставлю окна на проветривание, возвращаюсь в гостиную.

На полке, в рамке, черно-белое фото черноволосого мужчины и красивой женщины с прямой спиной и серьезным взглядом.

Похоже, это и есть бабушка Эльза со своим итальянским мужем. Она вышла замуж за итальянца и прожила в Потенце больше двадцати лет.

Они улыбаются, в волосах у бабушки белая лента. Она выглядит как актриса.

Слезы подступают к глазам. Пусть Эльза не моя бабушка, а ее муж Лука не родной дедушка даже Роберте. Но когда я смотрю на это фото, они напоминают мне моих стариков.

Мои бабушка с дедушкой так же любили друг друга и так же нежно и заботливо относились друг к другу даже спустя годы.

Я пробовала узнать о них еще в Турции, хоть это было очень рискованно. Купила сим-карту, включила впн, набрала бабушкин номер.

Он оказался недоступен. По какой причине, неизвестно. Но потом меня осенило.

Даже не знаю, почему раньше до этого не додумалась.

Зато теперь я точно знаю, что они оба живы. По крайней мере, перед моим отъездом из Турции я видела их обоих своими собственными глазами.

Недалеко от нашего дома есть парк, даже скорее сквер. Если идти через него, то можно срезать путь к станции метро. И я точно знала, что там установлены камеры видеонаблюдения.

Вошла на сайт городской администрации и несколько дней наблюдала на ноутбуке за трансляцией с камер. Пока не увидела своих стариков, которые шли по аллее, поддерживая друг друга.

Качество передачи было ужасным, но я все равно не могла оторваться от экрана…

Я обязательно придумаю, как им дать о себе знать. Чтобы и себя не выдать, и их не подставить.

Светлана сказала, мои старики уверены, что я умерла. Они даже были на моих похоронах. В способности Коэнов на такую мерзость я не сомневаюсь. А значит, мои старики слишком на виду.

Интересно, эти люди когда-нибудь поплатятся за то зло, которое они генерируют? Или зло можно творить бесконечно, а бумеранг — это лишь красивая сказка для слабых и безвольных людей, которые не могут убить даже таких ублюдков как Коэн?

Поднимаюсь в спальню, чтобы немного отвлечься и разложить вещи. Затем отправляюсь исследовать близлежащие магазины, а заодно купить что-то на ужин.

Не удерживаюсь от небольшой прогулки по Потенце. Городок очаровывает, но долго гулять не могу. Я и так слишком устала от перелета, чтобы теперь еще наматывать километры.

Успею еще исследовать окрестности.

Возвращаюсь в дом, на готовку нет сил. Я купила в булочной кексы и тостерный хлеб, у меня есть моцарелла и ветчина — как раз то, что надо для ужина и вечернего чая. Большего не требуется.

Пить чай собираюсь в гостиной.

Придвигаю к дивану столик, расставляю кексы, нарезаю моцареллу с ветчиной. Раскладываю на поджаренные тосты нарезанную ветчину, сверху пластинками помидоры, листья базилика, кусочки моцареллы.

Даже жаль нарушать такую красоту. Но мой малыш проголодался и требует поддержки сил. Сажусь на диван напротив камина и пока жую бутерброд, думаю.

Думаю о том, что надо будет записаться к доктору для наблюдения беременности.

Еще думаю, как повезло, что у меня в официальном анамнезе — потеря памяти и травмы, полученные при пожаре. Я имею полное право не помнить никого из тех, с кем раньше общалась Роберта.

Я уже выяснила, что она не приезжала к синьоре Эльзе в последние годы. Причина — конфликт с мужем бабушки Лукой. Что они не поделили, мне не сказали. Как осторожно намекнул нотариус, синьор Бочелли не выносил всю семейку Ланге. И тут я его понимаю как никто.

Но Роберта! Неужели она была такой же гнилой как ее родственнички? Не хочется верить, мне ведь придется сталкиваться с людьми, которые ее знали.

Еще думаю, как много всего произошло для того, чтобы я попала в Потенцу. Роберта не должна была унаследовать этот дом, у синьора Бочелли были сыновья. Но один погиб в ДТП, второй умер от ковида.

Других наследников у дедушки Луки не было. И это в Италии, где семьи большие и количество родственников может доходить до нескольких десятков!

Еще думаю, как хорошо, что я не позвонила из клиники Азиз-бея Косте. И что телефон его не запомнила. И нигде не записала.

Я много об этом думаю.

Я бы уже сто раз сорвалась и набрала бы. Отправила сообщение с другого номера. Или попробовала связаться другим способом.

А он не заслужил, чтобы я снова его подставляла.

Первое время я боялась, что Винченцо что-то ему сделал. Рыскала по интернету, но поисковик на запрос «Константин Аверин» выдавал каких угодно Авериных, только не того, который нужен мне.

Потом пошла по соцсетям. Вбивала какие-то имена подряд — и самой Светланы, и фамилии ее знакомых, которых должна была запомнить для круиза. Просто потому, что Костя где-то мог засветиться в тех кругах.

Все их аккаунты были по большей части закрыты, но официальные страницы корпораций, куда меня выбрасывало, оставались в свободном доступе. И на одной из них я все-таки его увидела.

Аверин стоял вполоборота, его почти не было видно среди присутствующих. Я узнала его по профилю. Он был не сам, с женщиной.

Дата публикации — примерно месяц назад, а значит с Винченцо они все утрясли. И я лишний раз порадовалась, что у меня нет его номера, такая тоска сжала сердце при виде нахмуренных бровей и плотно сжатых губ.

Он мне тоже родной. Не такой, как Феликс, но все равно…

А еще я думаю, что все бабушки в мире одинаковые. Они все любят вышитые салфетки. И очень любят что-то ими украшать.

Моя ставила на них вазы и накрывала иконы. Бабушка Эльза вышила портрет Иоганна Вольфганга фон Гете с его цитатой и повесила над камином.

Очень красиво, конечно, но…

Зачем над камином салфетка? Кто вообще вешает что-то над камином? Пламя сюда не достанет, но может быть и дым, и копоть судя по кирпичам.

Встаю с дивана, подхожу ближе.

«In deinem Innern liegt der Schatz, in deinem Herzen liegt das Glück»

— Внутри тебя лежит сокровище, в сердце твоем — счастье, — проговариваю вслух изречение классика, вышитое на салфетке.

Внутри тебя. Внутри тебя.

Внутри тебя…

Осматриваю камин. Самый простой, с металлической решеткой и каменной кладкой. Осторожно приподнимаю салфетку.

Один из камней чуть отличается по оттенку. Как раз тот, что под ней.

Ладонь скользит по кладке, я надавливаю на тот камень, что темнее. И он поддается. Двигается. Медленно, с усилием, но двигается.

За ним — ниша. Небольшая, но глубокая. В нише спрятана шкатулка.

Вынимаю шкатулку из ниши и чуть на пол не роняю, такая она тяжелая. Видно, что дорогая — сделана из старинного дерева с металлической отделкой и металлическим замочком.

Открываю. Внутри — бархатные мешочки с антикварными монетами, украшения, несколько свитков, перевязанных бечевкой.

Сверху лежит письмо, написанное на немецком.

Я знаю, что оно адресовано не мне, поэтому мысленно прошу прощения и у бабушки Эльзы, и у самой Роберты.

'Моя дорогая Берта!

Если ты читаешь это письмо, значит, ты вернулась.

Прости меня, моя девочка, если сможешь. Надеюсь, я сумею загладить свою вину. Отнеси все это в лавку Анжело на Виа Маджоре. Ты должна его помнить. Он тебя тоже. В любом случае скажешь, что ты от Эльзы, и он тебе поможет.

Люблю тебя'.

В полном замешательстве складываю все обратно.

Что же произошло между бабушкой и внучкой? Узнаю ли я об этом когда-нибудь?

Сердце бьется глухо, как колокол в пустой церкви.

Я только собиралась подумать, как начать зарабатывать. Собиралась зарегистрироваться на сайте фрилансеров и искать работу, которую можно выполнять дистанционно.

А теперь чужая бабушка помогла мне.

Не мне. Моему ребенку.

И я почему-то уверена, что фрау Эльза, будь у нее выбор, кому отдать шкатулку — мне или своей дочери, — предпочла бы оставить все как есть.

Чтобы собраться с духом и пойти в лавку к синьору Анжело мне понадобилась неделя.

Сегодня я наугад выбрала одну из монет и направилась на Виа Маджоре.

Улицу я нашла легко — Потенца город маленький, особенно старый центр. Виа Маджоре такая же узкая, как и все здесь, вымощенная камнем улочка, утопающая в цветах. Фасады облупленные, но уютные, с коваными балкончиками и деревянными ставнями.

Антикварная лавка синьора Анжело расположилась в глубине арки, на ней даже не оказалось таблички. Только темная деревянная дверь и оконная витрина, за которой, как в театральной декорации, стоят рамы с монетами, кольца, медали и что-то напоминающее древние печати.

Стучусь, дверь открывается почти бесшумно.

— Добрый день, синьорина, — приветливо кивает старик.

Его лицо напоминает высохший персик. Морщинистый персик с едва заметной ухмылкой и внимательными глазами.

— Добрый день, синьор Анжело, — вхожу внутри и прикрываю дверь. — Меня зовут Роберта Ланге. Я внучка Эльзы Бочелли.

Он чуть кивает и отступает в сторону, впуская меня внутрь.

В лавке у синьора Анжело витает аромат старой бумаги, полированного дерева и благовоний.

— С чем пришла? — в лоб спрашивает старик.

Молча достаю мешочек с монетой и письмом фрау Эльзы. Протягиваю Анжело.

Он не торопится взять, сначала смотрит на мои руки. Потом на лицо. Долго вглядывается, мне нестерпимо хочется достать паспорт и начать сбивчиво объяснять, но я подавляю этот порыв и терпеливо жду.

Я нарочно взяла письмо, чтобы синьор Анжело сам все увидел.

Наконец старик берет монетку и подносит ближе к глазам.

— Так вот для кого она их приберегла, — бормочет он. — Хитрая бестия…

— У меня есть еще, — говорю я тихо, — и какие-то свитки…

— Рукописи, — поправляет старик, — я знаю. Эта хитрая лиса врала, что продала их Карло. Я рад, что они у тебя, деточка! Если захочешь принести все мне, я сойду с ума от счастья! Я буду танцевать всю ночь сарабанду и бить в бубен. Только не ходи к Карло, умоляю!

Представляю, как старый Анжело танцует с бубном сарабанду и не могу сдержать улыбку.

— Не пойду, — говорю, пряча смешок, — обещаю!

Он уходит за прилавок, отсчитывает купюры, вручает мне. Округляю глаза.

— Это столько стоит?

— Деточка, если бы у нас с тобой были на них документы, они бы стоили втрое дороже. Но… — антиквар грустно разводит руками.

А мне не грустно. Это и так втрое выше, чем я ожидала.

— У тебя глаза бабушки, — говорит на прощание Анжело, — хоть и говоришь как чужая. Но это ничего, научишься. Ты же к нам надолго?

— Надолго, — киваю и механически поглаживаю живот. — Очень надолго.