Наследник дона мафии

Глава 31

Милана

— Как бы нам ее сбагрить побыстрее? — один из полицейских вытирает потный лоб. — Господину начальнику уже из немецкого консульства звонили. Намекали, что если мы не поторопимся, ее реабилитацию вычтут из нашей зарплаты.

У него на бейджике написано «Мурат Топрак», но я делаю вид, что даже имя прочитать не способна. Упорно обращаюсь «уважаемый бей», чем немало вывожу из равновесия обоих мужчин.

О том, что я за время, которое нахожусь здесь, научилась немного понимать турецкий язык, они не догадываются. Ко всему прочему я успешно демонстрирую частичную потерю памяти.

Я не слишком верила, что из этой затеи что-то получится, но пока у окружающих особых сомнений ничего не вызывает.

И тут мне помогла сама Роберта.

Трудно поверить, но после всего непроходимого кошмара, который происходил со мной в последние дни, с Робертой мне внезапно повезло.

И очень сильно.

Я не знаю точно, зачем она приехала в Турцию. И теперь вряд ли когда-то узнаю, но ее целью определенно был не туризм.

Возможно, ее связывали какие-то отношения с мужчиной, который был за рулем. А может, она планировала найти себе богатого покровителя или заняться эскортом. Все это вытекало из разговоров полицейских.

Главное, что мужчина, погибший вместе с настоящей Робертой, занимался тем, что переправлял пациенток по каналам нелегальной хирургии. Теперь его подозревают в убийстве доктора Азиза Эрдема и поджоге его подпольной клиники.

Это я тоже узнала из разговоров полицейских.

Я не могла им сказать, кто в самом деле убил доктора Азиза. И что Роберта со своим спутником просто проезжали мимо.

Не могла, потому что теперь она — это я. А настоящая Роберта для всех — неопознанное тело девушки с поддельным паспортом. Да и поверил бы мне кто-то, заикнись я о сицилийских мафиози?

Еще мне повезло, что Берта оказалась в не лучших отношениях с родными. По крайней мере мать по телефону с дочерью — то есть теперь уже со мной, — говорила достаточно сдержанно и несколько раз повторила, что надеется на ее здравый смысл.

На мой то есть теперь. Не знаю, что она имела в виду. Буду выяснять при встрече. То, что ее дочь находилась в зоне бедствия, фрау Ланге, похоже, никак не впечатлило.

Мне даже показалось, в ее голосе проскользнула досада в связи с тем, что я нашлась.

Я искренне пожалела Роберту — никому не пожелаешь услышать такое от матери.

Теперь я не меньше мешаю господам полицейским.

— Значит, вы не помните, где вам делали операцию, госпожа Ланге? — спрашивает полицейский на ужасном английском. Лучше бы мы общались на моем слабом турецком.

Но я послушно мотаю головой.

— Нет, уважаемый бей. Я ничего не помню.

— А имя Окан Йылдыз вам о чем-то говорит?

Не было бы на мне бинтов, я могла бы поиграть, напрячься, поморщить лоб. Но смысла играть нет, поэтому я только отрицаю.

— Нет, уважаемый бей, я не знаю этого человека.

— Но он записан в вашем телефоне, вы ему звонили.

— Прошу прощения, уважаемый бей, значит я просто не помню.

Я говорю спокойно и уверенно. И они это видят. Меня даже можно допрашивать на детекторе лжи, и он покажет, что я говорю чистую правду.

Я видела Окана Йылдыза мельком, он лежал в полусгоревшем автомобиле. Но это точно не повод утверждать, что мы знакомы.

Наш разговор снова заходит в тупик. Им надо что-то со мной делать, я не могу дальше лечиться за счет государства.

Из эвакуационного пункта меня доставили сюда, в ожоговый центр. Поместили в отдельную палату, эту роскошь я оплатила сама из денег Азиз-бея.

После первого же осмотра, как я и думала, меня опросили, а затем сразу вызвали полицию.

— Под бинтами обнаружены следы пластики. Свежие. Это не ожоги. Девушке нужна дальнейшая реабилитация. Работа хорошая, скорее всего, кого-то из тех, у кого забрали лицензию. У пациентки частичная амнезия, возможно, на фоне стресса, — сказал по телефону доктор, который меня осмотрел.

Приехали полицейские, и теперь они не знают, как от меня избавиться.

Судить меня не за что, у меня хороший адвокат, которого прислало немецкое консульство. И он абсолютно справедливо утверждает, что нет ни одного доказательства, что операцию мне делали нелегально.

Из зоны бедствия эвакуировали несколько клиник, я вполне могла потеряться вместе с документацией и страховкой. Стихийное бедствие часто сопровождается хаосом и паникой.

Мой адвокат додумался даже до того, что выдвинул встречный иск турецкой стороне, обвинив их в похищении немецкой гражданки и насильственном изменении ее внешности.

Так что я понимаю полицейских. На них давят, чтобы скорее закрыли дело.

Кому нужен скандал с нелегальными пластическими хирургами, в котором ко всему прочему замешаны иностранные граждане? Еще и пострадавшие от стихийного бедствия? Они могут начать качать права и требовать компенсации.

Надо дать понять принимающей стороне, что я не представляю опасности для бюджета государства и не претендую ни на какие компенсации.

И здесь мне не приходится притворятся, я в самом деле искренне благодарна Турции за то, что она меня приютила.

А от пожаров никто не застрахован.

— Господин Топрак, — обращаюсь к полицейскому, — я хотела бы продолжить лечение в одной из частных клиник. За свой счет. Доктор Акгюн порекомендовал мне клинику в Измире.

Протягиваю Мурат-бею буклет клиники, в который аккуратной стопкой сложены долларовые купюры.

Он приоткрывает буклет, оглядывается на напарника. Тот тянет шею, видит купюры и утвердительно кивает.

— Очень хорошо, госпожа Ланге. Мы будем всячески способствовать вашему переводу.

Они переглядываются, даже не думая скрывать облегчения.

— Главное, чтобы она не передумала, брат, — говорит напарник Мурат-бея. Он без бейджика, потому я не знаю его имени.

— Не передумает, — отвечает Топрак. — А после частников пусть попробуют доказать, что ее оперировали нелегалы. Мы с тобой молодцы, брат! Дожали девку!

— И от начальства по шапке не получим! — радуется Мурат-бей, и я радуюсь вместе с ними.

Надеюсь, немецкий консул с адвокатом тоже порадуются.

Что мне здесь нравится — идеальная чистота и белоснежное белье. А еще мягкие полотенца.

Меня перевезли сразу же, как только я внесла нужную сумму на счет частной клиники в Измире. Из консульства меня тоже навестили, но это больше для соблюдения формальности.

Сообщили, что после того, как будет завершена реабилитация, мои документы переделают. Внесут новую фотографию и снимут отпечатки.

Это было самое слабое место моего плана — отпечатки пальцев. Я даже готова была что-то сделать с руками и для начала обварила подушечки кипятком в эвакуационном центре.

Но видимо где-то наверху решили, что порция отмеренного мне треша оказалась исчерпана. Все безоговорочно поверили, что я Роберта. И в консульстве сказали, что после того как будет готово мое новое лицо, мне сделают новый документ.

Никто не стал сверять мои новые отпечатки со старыми. А для нового документа просто снимут новые.

— Мисс Ланге, пришли ваши анализы, — в палату входит доктор Седа Акташ, милая женщина, которая лучится добротой. Но сейчас она выглядит немного нервной, несмотря на улыбку.

— Что-то не так? — сажусь в кровати.

— Процесс заживления идет прекрасно, вас оперировал профессионал высшего класса, поэтому здесь вопросов нет, но… — Седа-ханум садится на стул возле кровати и закусывает губу. — Скажите, Роберта-ханум, когда вы принимали решение о сохранении беременности, вам говорили о рисках для плода от наркоза? И вы помните, сколько часов длилась операция? Сколько времени вы были под наркозом? Совсем никаких записей не сохранилось?

— Какой беременности? — переспрашиваю с улыбкой. — Какого плода…

Договариваю уже на автомате, руки сами тянутся к животу.

Доктор Акташ с непониманием следит за моими движениями.

— Вы что, этого тоже не помните, Роберта-ханум? — теперь она не скрывает сочувствия. — Вы беременны. Правда, срок очень маленький, четыре недели. Так вы не помните?

Я держусь за живот и трясу головой, отчего во все стороны летят соленые брызги.

Я не забыла. Я не знала. Я ничего не знала.

Я беременна от Феликса. У меня будет его ребенок.

Господи, неужели это правда? Неужели это может быть правдой?

И мне не сказали? Как они могли мне не сказать?

Они знали, и доктор Азиз, и Аверин, и промолчали, зная, что наркоз убьет моего ребенка?

— Скажите, Седа-ханум, — язык с трудом шевелится, — что с ним? Что с моим… сыном?

Я хриплю, подаюсь навстречу докторше, но она мягко усаживает меня обратно. И почему-то улыбается.

Меня это успокаивает. Наверное, если бы он уже умер, она бы так не улыбалась? Или она просто слишком добрая, доктор Акташ? Не хочет меня расстраивать?

— Вы не помните, что беременны, но знаете, что у вас там мальчик? — спрашивает она.

Я не знаю, почему так сказала, но уверена, что это может быть только сын. Если бы Седа-ханум видела Феликса, она бы тоже это знала.

Он просто такой. У него должен родиться мальчик. У нас. Я не знаю почему. И мне хочется плакать навзрыд оттого, что во мне неожиданно оказался такой подарок.

Махр … Настоящий махр…

Что там какие-то никчемные камни. Сын Феликса, его ребенок — вот настоящая драгоценность! Кажется, я сейчас умру от счастья!

Но… Почему они меня обманули? Почему не сказали? Я ни за что не согласилась бы делать операцию, не согласилась бы ни на какой наркоз.

Хватаю за руки доктора Седу.

— Скажите, Седа-ханум, а анализ мог не показать беременность? Или ммм… как быстро она проявляется? Мне же должны были сделать все анализы перед операцией?

— Конечно, — она не высвобождает свои руки, наоборот, сжимает мои, — судя по уровню проведенной операции, вам делали ее в хорошей клинике. Состояние швов говорит, что операция проводилась около десяти дней назад, а значит срок вашей беременности вполне мог не определяться даже ХГЧ. Если бы вы могли вспомнить, когда точно произошло зачатие и был последний день ваших месячных, мы бы высчитали точнее, а так…

Я чуть не проговариваюсь, что с месячными, конечно напряг, а день, точнее, ночь зачатия, я знаю вплоть до часа и минуты.

Костя привез меня в клинику доктора Азиза через сутки, еще через сутки меня прооперировали. Да, виноватых здесь нет.

Но я должна была предположить. Мы ведь не предохранялись. Почему мне такое даже в голову не пришло?

Потому что я и подумать не могла, что в моей жизни возможно такое счастье — ребенок от Феликса…

— Седа-ханум, — заглядываю в лицо женщине, — скажите, мой сын… Он очень пострадал от наркоза?

— Видите ли, — теперь она аккуратно забирает свои руки, — все зависит оттого, сколько хирургов работали над вашим лицом. И сколько часов вы были под наркозом. Какие антибиотики потом вам вводили. Никто не может ничего гарантировать. Мы, конечно, сделаем УЗИ, но… Я бы как врач рекомендовала вам прервать беременность. В медицинских целях.

— Нет, — спиной влипаю в подушку, подтягиваю колени. Мотаю головой и выставляю вперед руки. — Нет, ни за что. Об этом речи быть не может. Никогда. Я никому не позволю прикоснуться к своему ребенку.

— Помимо патологий это могут быть серьезные последствия такие как аллергия или анемия, — продолжает доктор Акташ, но я закрываю уши.

Она ничего не знает.

Мой малыш пережил подмену Светланой, разговор с Коэном, успокоительное Аверина. Переезд в Найроби, перелет в Даламан. Он пережил пожар в клинике, мои прятки в холодильнике и перегон до эвакуационного центра.

И теперь я должна хладнокровно от него избавиться?

Ни за что.

Теперь я понимаю, что мною двигало все это время. Почему я так цеплялась за жизнь. Ведь самой мне она не нужна.

Значит подсознательно я знала? Чувствовала?

Если от одних только слов «мой малыш» меня внутри затапливает волной щемящей нежности.

И еще потому, что он от Феликса.

У тебя ничего не получилось, дон Винченцо, ты ничего не смог сделать. У нас с Феликсом настоящий брак, у нас все по-настоящему, как он и хотел.

Доктор Седа вздыхает, качает головой, понимающе кивает и выходит из палаты. А я откидываюсь на подушки и мечтательно смотрю в окно, поглаживая до обидного плоский живот.

Я ни капли не сомневаюсь, что с ним все будет хорошо.

У нас с малышом все будет хорошо.

И теперь я точно знаю, чем отличаюсь от Светланы.

Это рождает во мне малюсенькую, совсем робкую и очень-очень глубоко спрятанную надежду.

Может, когда-то я смогу рассказать обо всем Феликсу?..