Наследник дона мафии

Глава 32

Феликс

Я покинул Сомали на следующий же день.

Уехал бы сразу же. Не мог дышать воздухом, которым она дышала, не мог видеть океан, на который она смотрела. Под моими ногами буквально горела земля, по которой она ходила.

Сука, по образу и подобию которой я сам создал себе ловушку.

В которую попался. Которая захлопнулась, не просто прищемив мне яйца. Она разнесла в хлам мое ебаное сердце.

В ней невыносимо тесно. Все еще больно. Из нее я не вижу выхода.

Но я не мог бросить своих людей. Тех, кто по-настоящему оставались мне верными. И мне следовало закончить все дела, потому что я знал, что больше сюда не вернусь.

Надо было дождаться Коэна и получить выкуп за пленников. Пусть я сам с ним не стал встречаться, но деньги он перевел на мои счета. А я потом разослал каждому его долю, как всегда это делал.

Я должен был попрощаться с лагерем и передать свой пост Абди. А для этого следовало соблюсти хоть какую-то видимость законной передачи власти.

К тому же, днем мне позвонил Винченцо.

— Да, синьор, — ответил я машинально, по привычке. И услышал, как он поморщился.

— Фелисио, тебе не надоело паясничать? Может ты наконец-то начнешь называть меня отцом? — проговорил он ворчливо.

Этот диалог у нас начинается всегда примерно одинаково. Ничего нового.

— Не вижу смысла, — сказал я честно, — я так называю тебя двадцать восемь лет.

Я мог ответить, что сыном меня тоже называть никто не спешит. Но меня это больше не волнует. Уже давно.

Он выругался, но продолжил.

— Я звоню предупредить. На вас готовится облава. Тебе лучше увести своих людей с побережья. Ты знаешь, что вы остались последними, со всеми давно уже покончено. Я пытался задействовать свои связи, но, похоже, на этот раз действительно все.

— Я понял. Спасибо, синьор.

На этот раз мое «спасибо, синьор» прозвучало искренне.

Я знаю, что он действительно несколько раз оттягивал уничтожение лагеря объединенными войсками. Ему удавалось договориться, убедить, подкупить.

Выходит, прав был Аверин, когда говорил, что дон Ди Стефано использовал моих пиратов в своих интересах. Раньше меня бы от этого разъебало, а теперь похуй.

Вот просто похуй. Не передать как.

Единственное, на что не похуй, это мои люди. Даже те, кто готов меня продать за бутылку вонючего пойла или пару сотен баксов. Потому что я за них тоже отвечаю.

Сначала я собрал самых вменяемых, объявил то, что услышал от Винченцо. Предложил кандидатуру Абди на пост главаря.

Все равно он им нужен, такой здесь менталитет. Вождь, главарь, предводитель — как бы он ни назывался, он нужен. И Абди на сегодняшний день лучшая кандидатура.

Решено было лагерь ликвидировать, переместиться дальше по побережью и начать строить новый поселок.

Я уверен на двести процентов, что самые отбитые останутся дальше грабить по беспределу. И их в ближайшее время ликвидируют. Жаль будет, если пострадает кто-то из поселка. Поэтому дальше я пошел к старейшинам.

Все им рассказал и посоветовал куда-нибудь сплавить отбитых. Куда — это уже не моя головная боль. В конце концов, это они законная власть.

Вечером объявили большое собрание, где я официально передал власть Абди.

Если бы можно было, сразу бы улетел. Но вертолет должен был забрать меня только в пять утра.

Пришлось остаться на пьянке, посвященной Абди. Я немного посидел для приличия и ушел к океану.

В дом идти не хотелось. Вещи собрал давно — там всего одна сумка, я еще никогда не уезжал так налегке. Кальян, мачете, ноутбук и кое-что из одежды. Остальное все куплю новое.

Так и просидел до утра на берегу океана. Утром улетел в Могадишо.

Я собирался на Сицилию, но в последний момент передумал. Понял, что не хочу заявиться туда вот таким. Каким увидел себя в отражении зеркальной панели аэропорта.

Дикарь. Пиратский вожак.

Пусть я не считаю себя наследником Ди Стефано. Но я не допущу, чтобы над ним смеялись и говорили, что его сын только что слез с пальмы.

Мои отношения с отцом — это только мои отношения. Никого больше они не касаются.

Первым же рейсом я вылетел в Найроби, а оттуда — в Дубай.

В Дубае приземляюсь ближе к вечеру. И уже в аэропорту ощущаю, как поменялся окружающий мир.

Я снимаю один из самых дорогих отелей. Последние удачные операции, включая сделку с Коэном, позволяют не считать деньги.

Значит это будет номер люкс с панорамой, бассейном и личным дворецким, который вежливо улыбается, пока я бросаю сумку и прохожу внутрь.

Даже если я выгляжу как дикарь, он все равно будет улыбаться.

Я планирую провести в Дубае не меньше недели.

Мне нужно вывести из себя Сомали. Выжечь. Выдавить по капле.

Оно въелось в кожу. В волосы. Забралось под ногти.

Я принимаю душ, заказываю ужин в номер и засыпаю как убитый. С утра первым делом направляюсь в спа. Прямо в отеле. Потом к барберу.

Оказывается, я не брился, так что когда лезвие касается подбородка, на меня накатывает чувство, будто меня стирают.

Это было бы круто. Если бы можно было стереть и написать заново. Только не с лица, а из памяти.

Потом стрижка. Затем в порядок приводят ногти. Я все больше и больше начинаю походить на цивилизованного парня.

Я бы вывел татуировку, но мастер говорит, надо, чтобы зажили порезы. Зря я, конечно, не удержался и посек ее мачете. Уже бы забыл об этом ебучем клейме.

Вечером иду в тренажерный зал. Вспоминаю, как это — когда тренируешься не на досках и самодельных тренажерах из палок и сваренных железяк.

Ужинаю в ресторане на крыше. Смотрю на россыпь огней внизу и прихожу к выводу, что цивилизация — это в принципе неплохо.

На следующий день иду покупать одежду и понимаю, что разучился ее носить. Рубашки натирают шею и запястья. Они как броня. В пиджаке я как в доспехах. В туфлях как в колодках.

Так что превращение в цивилизованного индивида дается с трудом. И проходит со скрипом.

Но если я хочу вернуться к прежней жизни, мне нужны броня и доспехи. И я обхожу бутики, выбирая лучшее.

Вечером в ресторан иду в брюках и рубашке с закатанными рукавами. И целый вечер нахожусь под перекрестным огнем из взглядов с соседних столиков.

Эй, вы вообще-то со своими ебарями, красивые! И я в вашем внимании не нуждаюсь, так что отъебитесь…

Но это говорит, что трансформация из дикаря в цивилизованную особь успешно завершена …

Через восемь дней я вылетаю из Дубая на Сицилию. И уже сидя в самолете ловлю себя на том, что воротничок рубашки мне почти не натирает. Почти…

— Может ты, наконец, начнешь называть меня отцом? — Винченцо нервно постукивает по столу кончиками пальцев.

Мы с Авериным сидим за столом в его кабинете. Я не ждал его здесь встретить и пиздец как рад видеть этого заносчивого засранца.

Сам не ожидал. Возможно, частично оттого, что вижу, как он выводит из себя отца.

Да, мысленно я иногда так называю Винченцо. И в разговорах с другими могу назвать.

В лицо не могу. Не скажу, что делаю это нарочно. Не поворачивается язык.

Для меня он синьор.

Я даже когда был маленький и не выговаривал «р», все равно говорил «синьйол», меня мать выдрессировала. Не знаю, что было бы, вздумай я назвать его иначе.

Я так и не рискнул, о чем сейчас жалею.

— Не понимаю, с чего ты взял, что я захочу на ней жениться?

— Да какая разница? — Винченцо раздраженно взмахивает руками. — Не хочешь и не хочешь, Фелисио, плюнь и разотри. И в самом деле, зачем тебе эта шаболда? Нет, конечно, если бы ты захотел, я бы не противился…

— Я не захотел, — обрываю этот поток словесности. Аверин со скучающим видом рассматривает мозаику на стене отцовского кабинета.

— И хер с ними, — отмахивается Винченцо.

— Нет, не хер, — качаю головой я. — Меня, твоего сына, выставили полным долбоебом, а ты собираешься вот так просто отмахнуться и сказать «хер с ними»? Тебя все еще удивляет, что я говорю тебе «синьор»? Я не собираюсь спускать это ни Лане, ни Леониду.

В кабинете воцаряется тишина. Отец замолкает, смотрит на Аверина. Тот еще более подчеркнуто внимательно изучает мозаику.

— Но ты не желаешь быть Ди Стефано, — говорит он спустя некоторое время. — Чего же ты от меня хочешь?

— От тебя? Ничего, — качаю головой. — Я сам с ними разберусь.

— Сам… — ворчит Винченцо. — Видел я, как ты разобрался. Эта дура орала, что ты ей чуть голову не отрезал.

— Так это же хорошо, — удовлетворенно киваю, — пусть боится.

— Послушай, ты же можешь подождать? — морщится дон. — Вот и остынь. Потерпи. Я сам терпеть не могу этого Коэна. Но его можно ослабить. Через Донато. Или Кавалларо. Только не сейчас, сейчас он сильный. Дай мне несколько лет, и я тебе их отдам. Что захочешь, то с ними и сделаешь. А если бы ты стал членом фамильи…

— Мне пора, — оживает за его спиной Аверин. — Мы с вами в расчете, синьор Ди Стефано. Если вас устраивает мой отчет по сверхурочным, я вызываю такси. У меня скоро самолет.

— Я тебя отвезу, — останавливаю Аверина и оборачиваюсь к отцу. — Ты мне дашь водителя? У меня дело к Аверину. Или я поеду с ним на такси в аэропорт.

Я хочу попросить его узнать о той девушке, чьим именем воспользовалась Лана. О Милане Богдановой. Конечно, за деньги. Но об этом я не собираюсь отчитываться перед отцом.

Винченцо утвердительно кивает и отдает распоряжение подать машину.

— Кстати, господин Аверин, вы слышали, какие пожары бушуют в Турции? — спрашивает он, когда мы уже стоим у порога.

— Да, все, думаю, о них слышали, — небрежно отвечает Аверин. — А что?

— Да так, столько людей там сейчас гибнет, ужас. Мне рассказали, на днях полностью сгорела клиника доктора Азиза Эрдема. Вы, случайно, не были знакомы? Первоклассный пластический хирург. Правда, практиковал нелегальные операции. Вот и сгорел заживо в своей нелегальной клинике. Вместе с персоналом и пациентами. Никто не выжил, представляете? Просто шок.

Он говорит и сверлит взглядом Аверина. Тот смотрит на него все с тем же чуть удивленным видом. Дослушивает до конца, качает головой и хмыкает.

— Очень жаль, но нет, не слышал. Я не пользуюсь услугами пластических хирургов, синьор Ди Стефано, у меня прекрасная генетика. И надеюсь, мне не скоро понадобится. А если что, в Испании отличная легальная медицина. Могу для вас узнать расценки. Да, если это был ваш знакомый, примите мои соболезнования.

Он наклоняет голову, прощаясь, и мы выходим из кабинета. Отец смотрит нам вслед со странной мстительной ухмылкой. Даже не знаю, что это только что было.

— Костя, я хотел тебя нанять, — говорю, когда мы садимся в машину.

— Слушай, в аэропорту будет время до регистрации, — перебивает он меня. — Мы там сядем выпить кофе, и ты мне все расскажешь. Окей? А я сейчас по дороге покемарю, вообще сука не высыпаюсь.

— Ну, хорошо, — говорю чуть сбитый с толку, — я просто после думал домой слетать. Родственников проведать. Может, вместе полетели бы?

— Десять минут, Феликс, — просит он, — и потом все обсудим, ок?

Мы забираемся на заднее сиденье отцовского лимузина. Аверин садится в угол, вытягивает ноги. Запрокидывает голову. Указательным и большим пальцами правой руки трет сначала уголки, потом растирает глаза. На миг мне кажется, под левым веком что-то поблескивает.

— Костя, — наклоняюсь ближе, — ты что, плачешь?

— Да нет, что-то в глаз попало, — бормочет он, растирая глаза. — Говорю же, не высыпаюсь нихуя…

— А, ну тогда поспи, — откидываюсь на спинку, — тут до аэропорта полчаса не меньше. Поспи.