Наследник дона мафии

Глава 30

Милана

У меня появилась соседка по палате. Ее зовут Мерьем, но настоящее это имя, или такое как моя Айше, я не знаю. Она представилась как Мерьем, я сделала то же самое.

Сначала ее поселили в другую палату, но там сломалась душевая кабина. Азиз-бей спросил, не буду ли я против, если Мерьем поселят со мной. Временно.

Я не видела, какой Мерьем была ДО, ее перевезли ко мне уже после операции. Ее лицо в таких же бинтах, и я подозреваю, что какой она будет ПОСЛЕ, я тоже не узнаю. Нас потом снова расселят.

Мне настолько надоело одиночество, что я даже обрадовалась. Мерьем как будто тоже. Тем более, мы особо друг друга не напрягаем.

Мы общаемся на английском, и по акценту слышно — он для нас обеих неродной.

Мы не говорим о прошлом, ни о чем друг друга не спрашиваем, не делимся секретами. Просто общаемся — о погоде, о еде, о новостях.

Уже прошла неделя, как меня прооперировали.

Доктор Азиз-бей результатами доволен, а мне пока тяжело судить. Мое лицо забинтовано, под повязками синюшные отеки. Так что я стараюсь туда не заглядывать.

Волосы покрасили только вчера, ресницы и брови еще не трогали — как снимут повязки, так и покрасят.

Все контакты с персоналом сведены к минимуму. Азиз-бей с самого начала сказал, что чем меньше мы будем общаться с медработниками, тем безопаснее.

Никаких имен, никаких разговоров — только процедуры и уход. Нам даже постель перестилают, когда мы на прогулке, чтобы не пересекаться с персоналом.

Я за все время видела всего двоих. Похоже, они и медсестры, и санитарки в одном лице. Они делают уколы, ставят капельницы. Они же приносят еду, меняют белье и убирают в палате.

Я каждый день хожу гулять на террасу — это разрешено. Территорию клиники покидать нельзя, но сосны, свежий воздух и море вдалеке создают иллюзию, что жизнь вернулась почти в нормальное русло.

Здесь море совсем другое, оно не похоже на Индийский океан. Не такое… дикое.

Но возможно от этого у меня каждый раз так давит в грудной клетке.

Мне не хватает той дикости. Или всего одного дикаря. Моего. Любимого…

Каждый день мы смотрим местные новости — на общем экране в холле. Там целыми днями крутят турецкие телеканалы.

Последние несколько дней везде одно и то же — лесные пожары, паника, срочная эвакуация отелей по побережью. От нас недалеко, километров сто, может, чуть больше.

Сегодня Азиз-бей выглядит особенно озабоченным. Обращается к нам обеим.

— Айше-ханум, Мерьем-ханум. Возможно, нам придется эвакуироваться. Соберите все ценные вещи и держите при себе. Не волнуйтесь, у меня все готово, я перевезу вас в свою городскую клинику в вип-палату. Там отдельный бокс, вас никто не потревожит.

«Городская» означает официальная. Эта, в которой мы, не то, чтобы подпольная. Скажем, вип в десятой степени. С соответствующим ценником.

У меня только один действительно ценный багаж — футляр с махром. Он лежит в сейфе, в хранилище в цокольном помещении клиники.

В палату входит медсестра со стопкой чистого постельного белья.

— Да только же меняли, — капризно складывает на груди руки Мерьем. — У меня голова болит!

— Прошу прощения, ханум, — вежливо кланяется женщина. Встаю с кровати, уступая место.

— Начните с моей постели, я пока спущусь в подвал.

Спускаюсь по лестнице на нижний уровень. В цокольном этаже в конце технического коридора находится небольшое хранилище — за бетонной перегородкой металлическая дверь, внутри несколько ячеек.

Мне не надо записывать код, я его запомню на всю жизнь. Это день моей свадьбы с Феликсом…

Набираю код, достаю из ячейки футляр с украшениями. Мой махр.

Внезапно где-то снаружи визжат тормоза. Глухо хлопает дверца машины.

Закрываю ячейку, выхожу из хранилища. Но что-то внутри не дает подняться по ступенькам. Что-то останавливает.

Мужские голоса слышны через открытое на проветривание окно, расположенное в самом верху цоколя.

Ледяной страх скручивается узлом в животе, и я влипаю в бетонную стену. Распластываюсь. Впечатываюсь спиной.

Потому что звучат они на беглом итальянском.

— Никого в живых не оставлять. Дон Винченцо приказал все сжечь к ебеням.

Холод из живота поднимается до горла.

Они нашли меня. Они пришли меня убить.

Вечная Аполлинария…

Я отступаю, ползу по стене, совсем не соображая, куда. Под ногами что-то хрустит, я в ужасе замираю.

Внезапно раздается сухой треск, и я понимаю, что это выстрел. Потом еще один. За ним доносится сдавленный крик.

Всхлипываю. Зажимаю рукой рот.

Они сейчас всех убьют. Из-за меня. И доктора Азиза, и медсестер, и Мерьем. Может здесь есть охранники, повара, их тоже убьют. Я должна выйти, это нечестно…

Спиной наталкиваюсь на металлическую дверь. Инстинктивно нащупываю ручку, резко дергаю.

Дверь поддается. Ныряю внутрь, и она сама захлопывается.

Меня сразу окутывает холодом. В помещении темно, слышен тонкий гул. В нос бьет специфический стерильный запах.

Ощупываю стены — они металлические, и меня пробивает. Боже, это же холодильник. Я сама себя закрыла в холодильной камере, где хранятся препараты, вакцины, заборы крови.

Меня колотит — от холода, страха, чувства вины. Или всего вместе, не знаю. Какая разница.

Остервенело толкаю дверь, но она не открывается. Здесь автоматический замок, дверь открывается только снаружи. Додумаются ли убийцы Винченцо открыть холодильник в поисках неугодной невестки своего дона?

Сползаю на пол, обняв колени и прижав футляр к груди. Зря я сбежала, лучше бы они меня застрелили. Умереть от холода, голода или жажды гораздо хуже, чем от выстрела в упор.

Кутаюсь в тонкий больничный халат, холод уже добрался до костей. Пальцы ног начинает покалывать.

Сколько времени проходит, не знаю. Десять минут, двадцать или полчаса?

Внезапно раздается тихий щелчок. Чуть заметный, я бы не услышала, если бы не было так тихо.

Поднимаюсь, толкаю дверь, и она поддается. Только ни один датчик не горит, ни одна лампочка. Почему-то отключилось питание, и замок разблокировался.

Выглядываю в коридор — здесь полно дыма, он тянется клубами по полу, как туман. Где-то наверху трескается пламя, значит они подожгли клинику.

Ну конечно, ведь Дон Винченцо приказал все сжечь…

Теперь ясно, почему разблокировалась дверь. Огонь добрался до распределительного щитка, и электричество отключилось.

Прикрываю лицо подолом халата. Возле лестницы где-то здесь висел огнетушитель, я точно помню. Бегу по ступенькам, сама не знаю откуда берутся силы. Но они берутся.

Огнетушитель есть. Футляр сую в карман, срываю огнетушитель и бегу в кабинет доктора Азиза.

Может, я успею их спасти?

В нос бьет густой, едкий запах горелого пластика. Воздух тяжелый, каждый вдох отдается кашлем. Закрываю рот рукавом.

Коридор тоже в дыму. Плафон освещения свисает на проводах. По стене тянется черный след будто от факела.

Дверь в кабинет открыта, стены лижут языки пламени. Я поднимаю огнетушитель, выдергиваю чеку, и из него с шипением вырывается пена.

Врываюсь и поливаю пеной все подряд — пол, стены, объятый пламенем стол, кресло. Разворачиваюсь… и опускаю огнетушитель.

Доктор Азиз-бей лежит на спине в когда-то идеально белом халате, который теперь уже весь в серых подпалинах. Лицо в копоти, очки треснули.

Его руки неестественно вывернуты. По центру грудной клетки расплылось бурое пятно. Рядом на полу валяется мобильный телефон.

Бросаю огнетушитель, меня выворачивает прямо на пол.

Я не могу. Не могу.

Не могу видеть человека, с которым разговаривала всего какой-то час назад. А теперь он лежит с пустыми глазами и дырой в сердце. Из-за меня. Все из-за меня.

Вытираю рот, выползаю из кабинета и почти сразу натыкаюсь на тело медсестры. Рядом с ней перевернутая тележка с обугленными препаратами. Она как будто пыталась добраться до выхода, но ее тоже застрелили.

Прижимаюсь к стене, чтобы ее не задеть. В висках стоит ровный гул. Меня мутит от гари, вони и страха.

Здесь уже прогорело, огонь пошел дальше. Не понимаю, куда делись люди Винченцо? Почему меня никто не ищет? Я даже не думаю прятаться.

Встаю с четверенек, бреду по пропахшему гарью коридору в палату.

На полу валяется подушка. Мерьем лежит на кровати лицом вниз. Не Мерьем, ее тело.

И тогда я понимаю, что меня никто не искал.

Они не знали, что нас двое. Что заправленная кровать — моя кровать. Они решили, что Мерьем — это я.

Становится трудно дышать, меня начинает трясти. И от ужаса, и от осознания.

Я принесла всем этим людям смерть.

«Те, кто рядом, становятся разменной монетой».

Я всего одну ночь побыла твоей невесткой, Винченцо Ди Стефано, а из-за меня уже умирают люди. Будь же ты проклят!

Пожар бушует в другой части здания, оно уже выгорело наполовину. От запаха подгоревшего пластика выворачивает желудок.

Возвращаюсь в кабинет доктора Азиза.

Меня охватывает странная апатия, словно я вколола себе лошадиную дозу транквилизатора. Раз я выжила, я должна попробовать выбраться. А для этого мне нужны документы и деньги.

Внутри все в копоти и пене. Пробираюсь к сейфу, который вмонтирован в стену.

На лежащего на полу Азиз-бея стараюсь не смотреть. Я потом буду плакать, когда смогу.

Открываю панель замка, протираю рукавом халата сканер отпечатка.

Когда Азиз-бей в первый раз открыл при мне сейф, это было еще при Аверине — просто между делом. Он говорил с Костей, и на автомате приложил к сканеру большой палец. Я тогда даже не поняла, что это сейф.

Подхожу к телу. Почти теряю сознание, когда наклоняюсь и беру доктора Азиз-бея за руку.

— Простите. Простите меня, — шепчу, глотая тяжелый ком в горле из гари и боли.

Волоку за собой тяжелое тело. С трудом, но дотягиваю до панели и прикладываю большой палец.

В груди щемит от ужаса.

Щелчок.

Дверца открывается, у меня от облегчения подкашиваются ноги.

Внутри несколько пачек долларов и турецких лир. В отдельной папке — несколько паспортов без фотографий, с пустыми квадратами.

Я быстро перебираю.

Анна Марек — тридцать два года.

Клара Вайдман — сорок один год.

Тереза Новакова — двадцать шесть лет.

Эта более менее подходит. Хоть и старше. Под меня сделать не успели, придется довольствоваться тем, что есть.

Беру паспорт, рассовываю по карманам пачки с деньгами. Взгляд падает на телефон.

Костя! Надо ему позвонить!

Прикладываю большой палец Азиз-бея к экрану, листаю контакты. Как Аверина его нет, ищу Константина и нахожу. Проверяю историю звонков.

Это он! Они недавно созванивались!

Сердце делает кульбит. Сейчас он скажет, детка, забейся куда-нибудь и продержись пару часов. Я сейчас прилечу и тебя спасу.

Уже заношу палец, чтобы нажать на дозвон и…

Перед глазами возникает виденье с телом, лежащим в неестественной позе с вывернутыми конечностями и пустыми глазами. И его лицом.

Я лучше умру. Лучше лягу прямо здесь и сдохну, чем снова его подставлю. Сколько можно?

Неизвестно еще, как отреагировал Винченцо, когда узнал, что Костя не выполнил его указание. Почему-то уверена, что он ничего ему не сделал. Даже слышу презрительное «Пошел ты нахуй, Винченцо, этого не было прописано в моем контракте».

Но я не позволю больше ему рисковать. Ни репутацией, ни жизнью.

Пусть лучше думает, что я умерла. Что на этот раз у Винченцо все получилось.

Выключаю телефон. Тщательно протираю полой халата, кладу рядом с доктором. Низко кланяюсь.

— Спасибо вам, — шепчу, снова сглатываю, — еще раз простите.

И иду к двери.

В коридоре гарь режет глаза, пол шатается под ногами. Колени дрожат так, что приходится хвататься за стены.

Выбираюсь на воздух и долго дышу, откашливаясь. Оглядываюсь вокруг — территория незнакомая, сюда выходить нам не разрешали.

Зато на воздухе прихожу в себя. Замечаю под навесом у ворот внедорожник.

Двери открыты, ключ торчит в замке зажигания. На заднем сиденье лежит темная мужская толстовка.

Натягиваю толстовку поверх сорочки, открываю ворота.

Сажусь за руль, складываю на пассажирское сиденье футляр, паспорт и деньги. Поворачиваю ключ, двигатель начинает утробно урчать.

Я не пробовала водить машину, но здесь коробка автомат, с ним проще. Две педали — газ и тормоз. И вот эта штука с буквой D — кажется, чтобы ехать вперед.

Так и есть, я медленно трогаюсь с места. Руль вращается легко, надо следить, чтобы никуда не врезаться.

Машина рвется вперед, резко торможу. Пробую снова — медленнее, ровнее.

Я не собираюсь далеко ехать, да и куда я доеду без прав, вся в копоти и с забинтованным лицом?

Включаю навигатор, хотя и так вижу, в какую сторону ехать. По небу полосами тянется сизый дым — похоже, пожары уже гораздо ближе. Доктор Азиз-бей не зря собирался нас эвакуировать.

Надо постараться, не привлекая внимания, пробраться в самый эпицентр. Туда, где хаос и паника. Где можно затеряться. Где можно раствориться и стать частью общей беды. Где никого не удивит девушка с грязными от копоти бинтами на лице.

Кто станет сейчас разбираться, что под ними за швы — от ожогов или от пластической операции? Станут, но потом, гораздо позже. В крайнем случае может сработать финт с потерей памяти.

Главное попасть туда, где спасательные службы заняты эвакуацией, и им некогда разбираться с документами. Там у меня точно есть шанс.

Долго петляю по грунтовой дороге, никак не выберусь на трассу. А еще говорила, что навигатор не нужен. Без него уже бы решила, что заблудилась.

Дорога резко идет под уклон, потом уходит вправо, в последний момент успеваю затормозить. Выхожу из машины.

Я им ничем не помогу. Уже не помогу.

Автомобиль наполовину сполз в овраг, догорает. Бок вмят, лобовое треснуто. За рулем мужчина, с ним была девушка. Ее выбросило на дорогу, голова запрокинута, рядом — раскрытая сумка.

Руки почти не дрожат, когда подхожу ближе, чтобы проверить пульс.

Как быстро я привыкла к виду безжизненных тел. Или я малодушничаю, и все мое равнодушие оттого, что эти люди мне чужие?

Девушка не двигается, пульса ожидаемо нет. Что-то изнутри толкает, и я протягиваю руку к сумке. Паспорт лежит в самом верху.

Роберта Ланге. Двадцать один год, уроженка Германии. На фото очень миленькая блондинка. Берта. Роберта…

Это лучше чем «моя» Тереза двадцати шести лет. И это настоящий документ, который никак не связан с Азиз-беем. Даже Аверин не докопается…

Руки трясутся, когда приношу из машины «свою» Терезу без фото. Бросаю в догорающую машину.

Паспорт Роберты забираю себе, сумку тоже. Подхожу к Роберте, это уже становится ритуалом.

— Прости, — говорю по-немецки. — Прости меня, пожалуйста…

Заползаю обратно в машину, вытираю о толстовку руки. Складываю в сумку деньги и футляр.

Теперь я Роберта. Берта.

По трассе еду медленно, прижимаясь к обочине. Ориентир — дым на горизонте — становится все ближе.

Верчу головой по сторонам, высматривая подходящее место. И когда вижу поворот, а перед ним дорожный знак, съезжаю в сторону леса.

Я не могу оставить при себе подарок Феликса. Фамильные драгоценности Ди Стефано слишком легко опознать, и по ним вычислить меня раз плюнуть.

От дорожного знака провожу воображаемую линию, которая упирается прямо в дерево с вывороченными корнями. В багажнике нахожу складывающуюся саперную лопатку и начинаю рыть яму между корнями дерева.

Рою неглубоко, глубоко и не получится.

Футляр заворачиваю в пакет, который тоже валялся в багажнике. Засыпаю землей, сверху бросаю сухие ветки, листья. Притаскиваю камень.

Отхожу в сторону и еще раз мысленно провожу линию от знака до камня.

Поехала.

Когда подъезжаю к Гюверджинлику, дым уже затягивает небо.

Бросаю внедорожник у обочины. Просто глушу двигатель, выхожу и захлопываю дверь. Дальше иду пешком.

Здесь то, на что я рассчитывала — толпы людей, паника. Готовится эвакуация, люди бегут с вещами, с детьми, кого-то несут на носилках.

Группы мужчин и женщин в жилетах суетятся, кричат, размахивают руками. Наверное, это волонтеры. Повсюду белеют палатки с надписями на турецком и флагами. Эвакуационные пункты, наверное.

Смешиваюсь с толпой. Никто на меня не обращает внимания.

Меня подхватывают вместе с остальными. Я не сопротивляюсь. Что-то спрашивают — имя, откуда я, где мои документы.

Смотрю сквозь, делаю вид, что не понимаю. Кто-то говорит по-турецки: «Наверное, она в шоке». Записывают.

— Как ваше имя? — спрашивают меня еще раз на английском языке.

— Роберта, — отвечаю глухо. — Роберта Ланге.

Женщина в жилете записывает, мягко берет за локоть, уводит к зданию с надписью на турецком. Там меня усаживают на скамью, дают воды. Больше не задают никаких вопросов, не просят показать документы.

Здесь для всех я лишь еще одна пострадавшая. Как и сотни других.

И я не знаю, я засыпаю или теряю сознание.