Настоящие бывшие

7

В тот день я решила остаться ночевать у мамы. Мы с ней допили бутылку коньяка, потом я лежала у нее на коленях головой, а она перебирала мои волосы, зарываясь в них пальцами и пропуская между них пряди, легонько касаясь щеки или уха.

— Бедовая ты у меня, Лизка, — вздохнула тихонько мама, — столько шансов было, а все упущены.

— Дура потому что, наверное, — отозвалась я, теснее вдавливаясь в ее пахнувшие почему-то свежими булочками колени. — Другая бы замуж вышла сто раз, а я вот… Не могу я, мам. Как вспомню вечер, когда Тима ушел, как мне плохо было, так и отрезвляет. Не хочу больше. Ты ж вон тоже после папы так и живешь одна. А к тебе там сто процентов кто-нибудь да подкатывал. Ты ж у меня огонь просто.

— Угу, огонь, — усмехнулась мамуля, — как я в наш дом кого-то приведу? После папы. Тут же все им сделано, каждый гвоздик, каждая полочка. И чужой мужик. Нет уж.

— Может, тебе самой можно будет уйти? — усаживаясь ровно, я посмотрела ей в глаза, видя отблески старого горя. — Ну, встречаться ж никто не запрещает на нейтральной территории. Просто не водить сюда. Или хочешь, давай ремонт сделаем? Поменяем все напрочь.

— Нет, Лиз! — резко отозвалась мама, даже как будто отшатнувшись от меня и глядя серьезно своими большими серыми глазами. — Ты что, я не представляю пока, как… Не готова я, в общем. Похоже, какая дочь, такая и мать, обе дуры.

Мы засмеялись от этой нелепости, два врача высшей категории, две несчастных женщины — и дуры. Наверное, такое только с нами может быть.

— Ничего, мам, прорвемся как-нибудь. Выживем.

— В крайнем случае — из ума, — хохотнула она в ответ, поднимаясь. — Так, Лизка, иди в душ, я пока приготовлю ужин, пожрем, да спать. Тебе завтра на работу, мне тоже, потом на пенсии будем слезы лить о своей горькой судьбинушке, пока нам некогда.

В своей бывшей комнате я долго пялилась на желтый круг света от старого светильника, прикрепленного над кроватью. Здесь, в этой квартире и в самом деле все оказалось пронизано воспоминаниями. Не знаю, как мама живет тут все эти годы, она ж даже папины вещи никому не отдала, так и лежат в шкафу в их спальне и в прихожей, будто хозяин ненадолго вышел и вскоре вернется. Старый зонтик-трость, с которым папа встречал меня из школы, стоял за дверью, ботинки со скошенными каблуками покоились на своем месте в углу, шарф все еще хранил запах одеколона папы… Не квартира, а музей. Я потому и поменяла место жительства, затеяв продажу ипотечной квартиры и беря потом новую в совершенно другом районе, чтобы не вспоминать и не зависеть от флешбеков после горя и развода с мужем.

Когда Тимофей бросил меня, я слонялась и угла в угол, рыдая и задавая себе вопросы, на которые не находилось ответов. Просто потому что. Наш брак не выдержал испытаний, это не как в церковном обряде, когда обещают любить друг друга, пока смерть не разлучит их. У нас все треснуло и развалилось, да так, что не склеить. И сейчас мне было неприятно видеть этого человека, по которому я плакала многие месяцы, представляя, как он, уйдя от меня, обрел счастье в новой семье. Едва мне удалось задвинуть его в дальний угол памяти, перестать представлять, как оно могло бы быть, как он появился, словно черт из табакерки. Может, мне следовало поменять фамилию тогда обратно на девичью? Стать Городецкой, как папа с мамой? Сейчас смысла не было об этом размышлять, будет более чем странно, если я спустя десять лет после развода вдруг решу это сделать. Тем более, мои пациенты меня знают как Левонскую.

Сегодня память моя дала слабину. Я снова вернулась в те дни, когда мы были счастливы. Когда нас было трое. Я, Тимофей и Алиса. Наша маленькая дочь, которую мы потеряли. В этом году ей бы исполнилось одиннадцать лет. Тридцать первого декабря. А пятого декабря будет десять лет, как ее нет с нами.

Это было мучительнее всего, остаться в квартире, где вещи моей малышки, хранящие ее запах, лежали на своих местах, а ее не было. Ее игрушки со следами от зубов, ее детские косметические средства. И вместо поддержки от мужа я тогда получила удар от него. Он просто ушел. Просто бросил меня, воющую от горя, в самый ужасный период жизни. Такое не прощают. Мама говорит, ему тоже было сложно, его тоже надо было поддерживать, но я не понимаю, каким образом, если сразу после похорон он уехал к своим родителям и появился только для того, чтобы забрать вещи.

Повернувшись носом в подушку, я задышала часто и шумно, пытаясь не дать прорваться слезам. Горло сдавил спазм, который возникал всякий раз, как я думала о дочери, представляя ее живой. Мою маленькую малышку, ушедшую в одиннадцать месяцев от меня, после чего от сердца остались только лохмотья.

Нет, Тимофей не достоин прощения. Мы с ним параллельные прямые, просто носящие одну фамилию. Фамилию, которая прописана на могильном камне моей Алисы.

— Коллеги! — Евгений Григорьевич, поднявшись с места, кашлянул, глядя на нас всех, собравшихся в большом конференц-зале и рассевшихся на удобных стульях нежного салатового цвета. — Приветствую всех в стенах нашей клиники. Сегодня мы торжественно открываем двери для пациентов, которые, уверен, останутся довольны и условиями, и медицинской помощью, что мы им тут будем создавать. Я сознательно не использую слово «услуги», оно является триггером для многих из вас, пришедших из государственных больниц, но я уверен, что здесь вы узнаете, наконец, что такое уважаемый доктор, которого ценят и руководство, и пациенты. Долго вас задерживать не стану, уверен, каждому хочется оценить новое рабочее место, успеть насладиться видом из окон, а также выпить кофе из наших кофемашин, установленных специально для вас в зонах отдыха.

Я слушала высокопарную речь, стараясь громко не хмыкать в ответ на хвалебные оды всем присутствующим и себе. Поскольку часть людей оказалась мне знакомой, я волей-неволей присоединилась к коллективу, сидя рядом с бывшей конкуренткой из дорожной больницы, врачом челюстно-лицевым хирургом, Натальей Петровной Боровской, женщиной пятидесяти лет, которая в свое время была ассистентом кафедры, где я проходила ординатуру, а после ушла оттуда и начала работать в небольшом отделении, оказывающем только коммерческую помощь по нашему профилю. Это вам не дежурства 36 часов, когда валишься с ног от усталости, это цивилизация, как вот здесь примерно, кофе в аппаратах, форма за счет работодателя, приятные смс о зарплате, нет выгорания и желания упасть и лежать в конце смены. Не знаю, почему она решила поменять место работы. Хотя, наверное, знаю, тут же лакомый кусочек.

— Сегодня мы принимаем операционную, — сказала она негромко, склонившись ко мне. — Посмотрим с сестрами инструменты, распределим по наборам, чтобы они их могли отдать в ЦСО (центральное стерилизационное отделение — прим. авт), а завтра уже у нас начинается работа. Трое записаны на операцию. Видела расписание?

— Нет, — я качнула головой, удивленно приподняв брови. — И что же там?

— Тоже еще не видела, сказали, сделают чаты по профилям, туда будут все скидывать. За каждым отделением закреплен свой администратор, у пластических хирургов вообще у каждого свой менеджер. Сказали, если мы поставим на поток наши ортогнатические операции, у нас тоже будут такие же девочки-помощницы. Пока ж мы новая отрасль, надо с ортопедами, да ортодонтами посотрудничать, чтобы накидали нам товарищей. Я думаю, нам с тобой можно и с пластиками посоперничать, носы всякие поделать, например.

— Конкуренция? — иронично вздернув бровь, я усмехнулась, глядя, как слева от нас, услышав слова Наташи, словно по команде повернули головы двое бравых парней незнакомой наружности, видимо, те самые пластические хирурги.

— Да ну, какая конкуренция?! — фыркнув, махнула она рукой. — Они нас одними сиськами уделают за пару недель.

Парни, видимо, услышав ее слова, засмеялись негромко, а я невольно вздохнула — такие молодые, холеные, красавчики просто. И я с видом загнанной лошади. Вот куда надо было идти в свое время. Ну или в стоматологи.

Собрание закончилось, нас распустили по рабочим местам, и мы толпой направились на четвертый этаж, где в правом крыле располагалась как раз наша челюстно-лицевая хирургия, а в левом та самая пластическая. У каждого отделения своя операционная, свои сестры и палаты. Красота! Стены везде выкрашены в нежный зеленый цвет, жалюзи на окнах, двери с бесшумными механизмами открывания, в предоперационную распахивались в обе стороны без помощи рук. Мы зашли туда, в восторге глядя, как там все расположено — ряд раковин перед стеклом, открывающим вид на саму операционную, автоматические диффузоры с подачей спец мыла для обработки рук, спирт в больших таких же дозаторах, шкафы со сменной одеждой в небольших раздевалках, там же душ. Просто космос какой-то по сравнению с нашей клинической больницей.

Наташа первой направилась в операционную, толкнув дверь и в восхищении замирая на пороге.

— Господи, я попала куда-то в хирургический рай! — прошептала она, оборачиваясь на меня. — Иди посмотри, Лиз, тут есть все и даже больше. Микроскоп! Цейсовский! С-дуга! Стул для микрохирургии! Божечки, ты услышал мои молитвы!

Я тоже с восхищением смотрела на свое новое рабочее место, надеясь, что мне удастся всем этим воспользоваться. Хотелось немедленно приступить к операциям, даже кончики пальцев начали зудеть от нетерпения, а нервы будто натянулись, словно канаты.

— Это восторг! — Наташа, обойдя круг почета, вернулась ко мне. — Не терпится приступить! Будем с тобой драться за то, кто будет первым хирургом, кто вторым!

— Надеюсь, будете драться как взрослые, голенькими и без трусов? — послышался от входа приятный мужской голос с ироническими нотками. — А то мы бы с удовольствием посмотрели!

— Конкуренты! — обернулась Наташа, смерив взглядом пластических хирургов, вошедших в нашу операционную. — Пришли любопытствовать, как у нас тут все круто?

— Нет, пришли вас пригласить на чашечку кофе за знакомство! Будем дружить отделениями! — усмехнулся тот, что повыше, глядя почему-то мне прямо в глаза. — Меня зовут Николай, а вас?