Ночная ведьма

Часть III

Небо синее в крови.

Анна Ахматова. Веет ветер лебединый…

Допрос № 34

9 февраля 1943 года

Иван Голюк. Почему ты добровольно пошла на фронт?

Катя Алиева. Я хотела служить своей стране.

Иван Голюк. Ты сожалела о своем решении?

Катя Алиева. Конечно! Как и мы все! С самого начала. С первого боя мне стало жаль свою прежнюю жизнь. Мне хотелось бы, чтобы никакой вой­ны не было вовсе. Мне хотелось остаться живой, но теперь это непозволительная роскошь…

Иван Голюк. В какой момент ты, женщина, решила, что будешь полезнее на фронте, чем с семьей и детьми?

Катя Алиева. Во время речи Молотова я была на Красной площади. Собрались тысячи людей, и никто не понимал, что происходит. Я никак не могла выбросить из головы, что мы собирались поехать на море. Мне казалось, вой­на могла бы и подождать. Мы так тяжко трудились, что вполне заслужили немного солнца и моря. Я вернулась домой и взяла за ручку малыша, сына моей сестры. Когда он спросил меня: «Что такое вой­на?» — я не знала, что ему ответить. Всю ночь я не могла уснуть. Т­огда-то и решила уйти на фронт. Да, так и было… Как раз в ту минуту все и решилось.

Иван Голюк. Что значило для тебя в ту минуту решение пойти на фронт?

Катя Алиева. То же, что и для тебя: спасти свою Родину от нашествия фашистской нечисти.

Иван Голюк. Не вздумай…

Катя Алиева. Если бы не было той статьи в газете, мы не оказались бы здесь. Ты же не собираешься задавать мне все эти вопросы, правда?

Иван Голюк. Да, именно тогда я понял, что была совершена непростительная ошибка. Почему ты так упорно покрываешь их?

Катя Алиева. Я не покрываю их. Они не виноваты ни в чем, разве что в своей гибели. Вой­на объяснила нам, что все второстепенное должно исчезнуть. В военное время любовь отодвигается на второй план. А дружба выходит на первый.

Глава 33

Авиабаза под Сталинградом,

декабрь 1942 года

Впервые пролетая над Сталинградом, Софья была потрясена: даже в небе ощущался смешанный запах гари, прогорклости и еще не остывшего пороха. К дыханию разрушенных сталелитейных цехов, откуда вытекал расплавленный металл, примешивался тяжелый дух человеческих останков, лежащих под открытым небом. Внизу распластался выпотрошенный город.

— О боже… — прошептала Софья в радиопередатчик. Впрочем, она лишь получала сообщения с земли, но не могла их передавать, связь была односторонней, как и у остальных пилотов.

По горизонту тянулась багровая кайма солнечного света, воздух был пропитан черным дымом, поднимавшимся все более густыми клубами и торопившимся задернуть занавес перед этим невыносимым зрелищем. Часто говорили про сталинградский ад, но Софья прежде не отдавала себе отчета, до какой степени слово было точным. Под серым базальтом пригородов постоянно тлел и сочился огонь, готовый разлиться смертоносной лавой, а сверху сыпались и взрывались гигантскими снопами пламени немецкие бомбы. Земля сотрясалась, рушились здания, проваливались целые улицы, оставляя зияющие черные кратеры.

На руинах разыгрывались трагедии. Хоронить умерших было некогда, и трупы сбрасывали в кучи. По улицам в поисках то ли объедков, то ли своих мертвецов бродили женщины и дети. Некоторые здания с разрушенными фасадами чудом устояли; порой единственный обломок стены с нелепой самонадеянностью взмывал вверх. Иногда десять — пятнадцать человек штурмовали обломки здания и врукопашную дрались за оружие или захват удобной позиции, и выходил из схватки лишь один-два, да и то с потерями. На смену этим людям приходили новые. Мужчины, женщины и дети жили в городе словно на краю бездны.

В полете важнейшим фактором для летчицы была сосредоточенность. Ее глаза непрестанно сновали от горизонта к приборной доске, чтобы отслеживать указатель скорости, бензиномер, счетчик числа оборотов мотора, аэротермометр, компас. Надо было все время оставаться начеку, ни на миг не терять бдительности и щурить глаза, чтобы уберечь сетчатку от жесткого солнечного света. Пилоты находились в экстремальных условиях: температура за бортом опускалась до двадцати градусов ниже нуля, а то и до тридцати, и тонкие стенки кабины не защищали ни от холода, ни от влажности. К этим неприятностям добавлялась постоянная тряска аппарата, и летчицам приходилось часами держаться на пределе мышечного напряжения. Сердце в груди ныло, и казалось, оно вот-вот не выдержит. Нельзя было думать о жизни внизу, о знакомых, о любимых, ведь можно было потерять концентрацию, а опасность угрожала отовсюду.

Софья, Оксана, Галина, Вера и другие летчицы 586-го истребительного полка, перебазировавшись из лагеря в Энгельсе, в бешеном ритме вылетали на боевые задания. В первые недели они охраняли вокзал Саратова и обстреливали немецкие склады с боеприпасами. А с августа они вылетали, чтобы охотиться на мессершмитты, бить их, уничтожать. Но расклад сил на поле боя не обнадеживал. Немецкие самолеты были куда более скоростными, чем Як-1, их пилоты оказались настоящими асами, чего нельзя было сказать о русских летчиках. Софья была лучшей в полку, и это беспокоило ее товарищей: она стала для люфтваффе главной мишенью. Им показывали фашистские пропагандистские листовки, в которых Софья на своем Як-1 по популярности соперничала с орлом вермахта. На рисунках в зубах летчица сжимала серп, глаза ее пугали дьявольским отсветом. Отныне товарищи знали, что мессеры высматривают номер 23, нанесенный желтой краской рядом с красной звездой. В частности, некий Ганс Мюллер мечтал добавить к своей коллекции трофеев сбитую машину первой в истории женщины, уничтожившей немецкий самолет.

Когда летчицы приземлились после этой первой важной победы, которая дала стимул остальным женщинам, Оксана с радушной улыбкой сняла шлем:

— Когда ты расскажешь об этом своему сыну, Софья, он будет тобой гордиться!

Во время тренировок в Энгельсе Оксана блистала в небе ярче всех, но на фронте лучшей оказалась Софья. За неполные пять месяцев она одержала восемнадцать побед. Софья была настоящей героиней. Оксана лишь немного отставала от подруги, и вдвоем эти летчицы наносили силам люфтваффе значительный урон. Девушки не разлучались ни на земле, ни в небе. Когда одна атаковала, другая ее прикрывала. Они понимали друг друга без слов и прекрасно дополняли друг друга.

— Гордиться? Мной? — переспросила Софья, будто не понимая смысла этого слова.

На ее лицо легла тень печали.

— Я на это надеюсь. Знаешь, ему было очень тяжело, когда я уезжала. Это нормально. Что он мог понимать? Ему только что исполнилось шесть лет. Он живет с моими бабушкой и дедом. Но они такие старые и измученные… Я ругаю себя, что заставила их нести эту ношу, ты понимаешь?

Когда грянула вой­на, Софья уже несколько месяцев трудилась на строительстве московского метро. Она пошла туда из чистого энтузиазма. До этого Софья, получив диплом инженера, работала в научно-­исследовательском институте. Отличная репутация позволила ей занять должность в Центральном аэрогидродинамическом институте, базовом по авиационным разработкам в СССР. Софья была прекрасным исследователем, но в другой сфере ее жизни не все было безупречно — по крайней мере, так считали ее родители. Еще в старших классах школы она забеременела и родила сына Костю. Родители категорически отказались с ним знакомиться, но помогали дочери материально, правда, при условии, что никогда не услышат ни слова о «внебрачном ребенке». Софья смирилась и отдала Костю на воспитание бабушке с дедушкой, а сама продолжила учебу. Ребенок был редкой красоты, с выразительными глазами и каштановыми локонами, как у матери.

Бабушка часто писала письма и рассказывала в них, каким серьезным растет мальчик: «Вот и ты, Сонечка, была такой же в детстве. Трудись как следует, сын потом будет тобой гордиться, он поймет, что ты старалась ради него, чтобы он мог гордиться своей мамой!»

Софья старалась не думать о близких, оставшихся на земле. Острая игла вонзалась в сердце всякий раз, когда Софья вспоминала о сыне, который рос без нее, за развитием и успехами которого она не могла наблюдать.

Близкие думали, что Софья трудится в тылу, применяет свои исследовательские способности и научный опыт к нуждам гражданской обороны, в более-­менее безопасной зоне. Бабушка и родители считали, что она добровольно обучает население азам обращения с оружием. Как бы они восприняли новость о том, что в самые страшные для советских вой­ск дни Софья бьется с врагом на передовой?

Нет, она не могла себе позволить умереть.