700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 10 Импровизация повышенной опасности

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Лёха мчался на трофейном мотоцикле по безобразной французской полевой дороге, где слово дорога было, в общем, чистым оптимизмом. Мотоцикл дергался, подпрыгивал, больно бил рулём по рукам и временами делал вид, что сейчас развалится из принципа. Метрах в трёхстах за ними, не отставая и даже с некоторым энтузиазмом, так же бодро скакал на ухабах немецкий броневик разведки.

Ви вцепилась в Лёху одновременно руками и ногами, обняв его так, будто пыталась не только удержаться на мотоцикле, но и приклеиться к нему навсегда. Пыль била в лицо, ветер вырывал из лёгких остатки воздуха, а мысль о том, что падать здесь будет больно и окончательно, придавала хватке особую искренность.

На полном ходу они пролетели мимо блокпоста. Немцы только начали осознавать, что вообще происходит, когда Ви сумела извернуться и, непонятно каким местом удерживая автомат, дать короткую, нервную очередь по их удивлённым лицам. Очередь вышла скорее воспитательной, чем прицельной, но эффект был достигнут — блокпост остался в состоянии глубокого философского потрясения, а у них на хвосте теперь болтался броневик, словно болиду Формулы-1 взбрело в голову сорваться в погоню.

Дальше стало ничуть не скучнее.

Где-то впереди маячил французский тяжёлый танк, вокруг него суетилась пехота, и, едва мотоцикл выскочил из-за поворота, в их сторону полетели радостные пулемётные очереди. Почти сразу же и танк решил внести свой вклад в диалог и разродился выстрелом. Снаряд рванул аккурат между мотоциклом и броневиком, подняв столб земли и пыли.

— Кричать «мы свои» было бесполезно, — мелькнула у Лёхи мысль. — Да и неубедительно как-то.

Он резко заложил поворот и свернул налево, на совсем уж просёлочную дорожку, которая выглядела так, будто её придумали исключительно для издевательства над техникой и людьми. Броневик на секунду притормозил, развернул башню и дал длинную очередь из своей двадцати миллиметровки по танку и мелькающим рядом пехотинцам — скорее из обиды, чем с расчётом на результат, — а потом снова рванул за мотоциклом.

Погоня продолжалась минут десять, которые показались вечностью. Колючие кусты, окаймлявшие дорогу, хлестали по лицам и хватали за одежду, мотоцикл скакал, броневик упрямо не отставал, а мир сузился до трёх вещей: дорога, скорость и необходимость не умереть прямо сейчас.

И тут Лёха буквально вылетел из-за очередного поворота — и внезапно оказался на широком, ровном шоссе.

А вместе с ним — прямо в середине раскорячившейся поперёк дороги колонны артиллеристов.

18 мая 1940 года. Полевая дорога где-то в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Высокий, худощавый, со шрамом на левой щеке — аккуратным, будто кто-то когда-то провёл по лицу шпагой, — оберштурмфюрер артиллерийского полка дивизии СС «Рейх» стоял посреди дороги и орал.

Он только что снова получил выволочку от командира артиллерийского полка, оберштурмбаннфюрера СС Герберта Грилле, — громкую, обстоятельную и совершенно бесполезную. Стоя навытяжку, он кивал и мысленно плевался:

— Гриль проклятый! Как мои рапорты на запчасти — так «потом», «воюем тем, что есть», и всё аккуратно засовываем в свою толстую задницу. А как тягач встал не вовремя — так сразу «почему не едем» и «бежать всем немедленно и тут же».

Орал он красиво, с расстановкой, со вкусом и хрипотцой, явно уже давно оттачивая это искусство. Орал на расчёт, который уже минут десять безуспешно пытался прицепить сто пяти миллиметровое орудие к тягачу и каждый раз ухитрялся сделать это так, чтобы стало только хуже.

— Я не понимаю! — надрывался оберштурмфюрер, размахивая руками. — Вы артиллеристы или кружок художественной самодеятельности⁈ Это орудие, а не ваши фрау! Его не надо уговаривать, его надо цеплять!

Орудие, между тем, упрямо не желало попадать в правильное место. Лафет стоял криво, дышло смотрело куда-то в сторону Бельгии, а тягач, судя по выражению его железной морды, давно смирился с мыслью, что эта война закончится для него именно здесь и сейчас.

Они форсировали реку одними из первых, поддерживая огнём свой элитный полк, а до этого прошли Арденны и Люксембург. И вот вчера, вместо отдыха, их сорвали из временного лагеря и маршем бросили за сорок километров затыкать дыру в обороне под Монкорне. Всё это сопровождалось воплями, неразберихой, нервами, грязью, отвратительными дорогами и ощущением, что техника начинает понимать происходящее и сопротивляться осознанно.

Оберштурмфюрер сделал шаг вперёд, заглянул под дышло, выпрямился и глубоко вдохнул.

— Так, — сказал он уже тише, с тем опасным спокойствием человека, который вот-вот сорвётся. — Сейчас мы все дружно сделаем вид, что у нас есть руки, глаза и базовое представление о геометрии.

Он ткнул пальцем.

— Ты, помесь дохлой лошади и бегемота, тянешь сюда.

— А ты, прародитель всех ослов на планете, толкаешь туда.

— Вы двое, дистрофаны из концлагеря, без указаний только воздух портить умеете, — пихаете вперёд.

Он поднял руку.

— Три… четыре! Давай!

Орудие дёрнулось, тягач заскрипел, расчёт напрягся и загудел, как плохо смазанный механизм.

— Стоп! — рявкнул он. — Нет, теперь наоборот! Я сказал наоборот, а не «как вам показалось наоборот»!

Солдаты засуетились, поменялись местами, кто-то наступил кому-то на ногу.

— Взяли!

— Так, теперь снова наоборот!

— Нет, не это «наоборот», а опять!

— Господи… — он на секунду закрыл глаза. — Я же артиллерист, а не погонщик животных. Почему вокруг меня одни бараны?

В этот момент где-то совсем рядом взревел мотор мотоцикла.

Высокий оберштурмфюрер резко обернулся и увидел, как откуда-то сбоку, нарушая все мыслимые уставы и немыслимые законы физики, сквозь колонну пролетел мотоцикл.

Именно пролетел — между тягачами, с тем редким изяществом, которое бывает только у катастроф. Два фельджандарма, вцепившиеся в руль и друг в друга, промчались мимо, аккуратно врезав зеркалом и завалив в пыль командира полка.

Расчёт дружно замер, глядя им вслед с выражением стада, которому только что показали фокус с исчезающей травой.

Через долю секунды где-то сзади зарычал броневик и дал очередь — длинную, злобную и совершенно бесполезную. Снаряды прошили воздух, кусты и, на всякий случай, превратили одно из орудий артполка в кучу дорогущего металлолома.

А дальше всё пошло совсем строго по-военному.

Артиллеристы попадали кто куда, началась заполошная стрельба, в ходе которой бог войны щедро испятнал кузов броневика попаданиями, порвал ему все колёса и долго орал, требуя сдаться. Жители броневика ответили им тем же — выяснилось, что это, вообще-то, доблестные разведчики первой танковой дивизии, преследующие диверсантов, — и в процессе аргументирования они вывели из строя ещё одно орудие.

Итог был не таким уж и плохим: всего трое раненых, минус два орудия и полное, окончательное отсутствие взаимопонимания между начальством танкистов и артиллеристов.

Оберштурмфюрер СС Отто Скорцени — да-да, тот самый, будущий главный диверсант Рейха, — получил дыню в задницу размером с дирижабль и впервые всерьёз задумался о смене карьеры, раз уж все так любят диверсантов.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Оторвавшись от преследования, Лёха с Ви закатились в самую густую зелень, какую только смогли найти, и наконец выдохнули.

Лёха заглушил двигатель.

Стало тихо. Подозрительно тихо.

— Не уверен, что мы дальше так же шикарно покатаемся, — сказал он, прислушиваясь. — Тут где-то уже линия французов.

— А как мы… — начала Ви и осеклась.

— Очень просто, — ответил он, оглядывая мотоцикл. — Там немцы, тут французы, а между ними всегда есть место, где всем не до порядка.

Он посмотрел на себя. Потом на неё. Потом снова на себя.

— У тебя что-нибудь белое есть?

Ви замерла, подумала и осторожно покачала головой слева на право.

— М-м-м… не-а.

— Совсем, совсем ничего нет белого?

Она расширила глаза и замотала головой уже быстрее и активнее.

— Трусики или панталоны?

Ви замерла, потом ещё решительнее закивала, отказываясь воспринимать такой вопрос.

— Снимай, — спокойно сказал Лёха. — Быстро. А то нас опять пулемёт на люля-кебаб попытается разделать.

Она уставилась на него совершенно круглыми глазами.

— Нам нужен белый флаг.

Поняв, что спорить бессмысленно, Ви тяжело вздохнула, села в траву и заставила его отвернуться.

Дрожащими руками она стянула свои прекрасные, почти белые, высокие панталончики — хлопковые, с пуговками сбоку, совершенно не предназначенные для участия в боевых действиях — и с возмущённым видом сунула их Лёхе.

— Держи. И даже не думай улыбаться.

Кокс уже улыбался во всю свою противную физиономию. Он тут же привязал трофей к найденной рядом палке и поднял над головой.

— Как я тебе? — сказал он, удовлетворённо размахивая получившимся знаменем. — Международный символ мира. Теперь кто в нас стрельнёт — сам дурак.

Где-то впереди снова хлопнуло. Но уже без прежнего энтузиазма.

— Поехали, — сказал Лёха. — Если повезёт, через десять минут мы будем для французов странными, но своими.

Он шагнул, держа импровизированный флаг, а Ви, красная, злая и всё ещё трясущаяся, начала залезать на мотоцикл, чем вызвала повышенный интерес у нашего героя своим видом сзади.

— Эй! — прошипела она, отбиваясь. — Куда! Даже не думай!

— Я проверяю устойчивость конструкции, — серьёзно ответил он.

— Отстань! Фетишист! Вот зачем тебе потребовалось моё бельё! Извращенец проклятый! Ох!

— Можешь уже зажмуриваться, — шептал ей увлеченный происходящим действием товарищ.

— Убью, — томно пообещала Ви.

Но почему-то без особой уверенности.

Май 1940 года. Полевой аэродром Боценталь, недалеко от Бастендорф, Люксембург.

Гауптман Вернер Мёльдерс, командир первой группы эскадры «Туз пик» был задумчив и слегка зол. Добрые языки из штаба сообщили ему, что сам командующий обсуждал его персону и чем закончилось это обсуждение сказать не смогли. Или не захотели.

После очередного вылета, отмывшись в душе, он понял, что именно его тревожило. Француз, сбивший его ведомого и сам сбитый Вернером.

Французы, в отличие от британцев, не наносили на самолёты крупных индивидуальных тактических обозначений — букв или номеров, — и потому опознать конкретную машину было сложно. Однако тот француз был поразительно узнаваем по манере пилотирования, по мелким деталям самолёта и, в первую очередь, по беспредельной наглости.

Несмотря на быстрый взлёт своей популярности, Вернер не имел права приказать найти сбитого француза. И, что важнее, он не собирался этого делать официально. Поэтому Вернер просто позвонил.

Йост Хинкель, возглавлявший Абверкомандо 322 — группу контрразведчиков при группе армий B, — выслушал лётчика и коротко пошутил в трубку:

— Яволь, хер генерал!

Его команда двигалась вместе с войсками, занималась захватом важных документов, поимкой диверсантов и шпионов прямо в зоне боевых действий.

С Мёльдерсом Хинкель пересекался не раз. Вернер обеспечил ему личный «Шторьх» с пилотом по требованию — иногда хорошая услуга ценится выше любого приказа. С тех пор Хинкель нередко бывал у них на аэродромах по различным надобностям, пил кофе, наблюдал за взлётами и с удовольствием общался.

Теперь пришёл черёд попросить об ответной любезности.

Вернер говорил спокойно, без нажима. Он поинтересовался, можно ли найти и поговорить с пилотом.

И Хинкель пропал. Вернер несколько дней удивлялся, но суета боевых действий закрутила его с головой. И вдруг, где-то через неделю, Хинкель лично возник у них на аэродроме, как чёртик из табакерки и пригласил его поужинать вместе, что для прижимистого контрразведчика было проявлением высшей степени доверия.

Ресторан был аккуратный, без показной роскоши, но очень приличный. Стол накрыт просто и со вкусом, а вино — мозельское, было выше всяких похвал.

— Сегодня за мой счёт! — неожиданно предложил Йост и весело продолжил: — Оформлю как встречу с агентом!

— Всё-таки юмор у них специфический, — подумал и слегка покривился Вернер.

После первого бокала Вернер с неприятной ясностью понял, что это вовсе не дружеский ужин.

Это был разговор, чуть ли не допрос.

— Вернер, — сказал Хинкель, подливая вино, — мы с тобой друзья.

Он выдержал короткую, очень вежливую паузу.

— Поэтому, просьба, ты сейчас просто вспомни и расскажи мне всё про тот бой.

Вернер отметил, что назвав его другом, может слегка и покривив душой, Йост перевел разговор в доверительный и неформальный.

Рассказ оставил двойственное впечатление у самого Вернера. Йоста не интересовали технические моменты боя, зато он выспросил откуда пришли французы, как они себя вели, про манеру пилотирования, и еще много странных вопросов.

Вернер говорил, а Хинкель кивал, подливал, задавал вопросы и иногда улыбался — той особой улыбкой людей, которые слушают не ради сочувствия, а ради выводов.

— Ты понимаешь, — сказал он наконец, — то, что ты рассказываешь, такого не бывает. Нет, пилотов сбивают, это случается постоянно. Они пробираются к своим. В большинстве случаев их быстро ловят и часто просто расстреливают, — порадовал Вернера контрразведчик, — Бывало, в Польше… там даже что-то угоняли вроде бы. Но тут…

Он чуть подался вперёд.

— Вот ты, как лётчик, скажи. Ты давно стрелял из своего «Вальтера»?

Вернер на секунду замялся и Йост ответил сам.

— Две недели назад, мы вместе стреляли по банкам. И много раз ты попал?

Вернер усмехнулся, вспомнив ту дурацкую историю.

— А из нашего МП-38 ты стрелял? — продолжил вопрос Йост с видом искусителя.

— Пробовал как-то, ну так, интересная машинка.

Хинкель кивнул.

— Отлично. А теперь скажи мне, сможешь ли ты с пятидесяти метров перестрелять восемь человек?

Возникла эффектная пауза и не дождавшись ответа контрразведчик продолжил:

— Вот и я не уверен, что смогу. Хотя, поверь, стреляю я достаточно.

Он отставил бокал.

— Парашют мы нашли. Простреленный. Пилот исчез. Он приземлился в полосе прорыва, когда всё перемешано и непонятно кто контролирует территорию. В конце поля его подобрала машина, словно его уже ждали. И судя по отпечаткам это был один человек и женщина.

Вернер попытался возмутиться, но Хинкель только махнул рукой, словно отметая возражение, как несущественную деталь.

— Машину мы ищем. Затем он убил в спину троих фельджандармов. На следующий день, с утра, на их мотоцикле со своей фрау расстрелял колонну бензовозов и сжёг мост, оставив танковый батальон без топлива.

Он говорил спокойно, почти устало, будто перечислял хозяйственные неприятности.

— Потом он приехал на фланг обороны моста, перестрелял из того же МП-38 почти весь расчёт «ахт-ахт». И не поверишь, его фрау ухлопала матёрого разведчика из первой танковой. Они, конечно, не егеря из парашютистов, но с какой стороны за рукоятку пистолета держаться знают.

Вернер в изумлении слушал эти откровения, Хинкель же только пожал плечами и посмотрел на Вернера без упрёка, почти с сочувствием.

— Спасибо, что обратил наше внимание. Мы сначала решили, что действует целая группа диверсантов. Сейчас это всё ещё не исключено, но все выжившие — а их к удивлению совсем немного — описывают одного молодого офицера в лётном комбинезоне. И такую же наглую девку. Говорящих между собой на английском!

Хинкель поболтал белое вино в бокале, посмотрел его на просвет и сделал, смакуя хороший глоток.

— После всего этого твой крестник устроил дружественный огонь между разведчиками и артиллеристами. В минусе всего две сто пяти миллиметровки и покоцанный броневик разведчиков. А диверсанты ушли в тыл и исчезли. Ищем теперь, кто это был, всей контрразведкой. И пока безуспешно. Меня дёрнули на доклад к самому «Старому Лису» — видя непонимание в глазах Вернера, Хинкель пояснил: — адмирал Канарис. Вот такие дела, дружище!