700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 12 Терминатор Хренов

22 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.

Аэродром ничем не смог порадовать нашего попаданца.

Ещё вчера по нему знатно прошлась немецкая авиация — тщательно и без сантиментов. Развороченные ангары, обугленные пятна на траве, искорёженное железо, которое ещё недавно считалось самолётами. Запах гари стоял такой, будто война здесь решила задержаться надолго.

Дозвониться до своей эскадрильи удалось не сразу. Связь хрипела, трещала и временами напоминала попытку разговора с загробным миром. Но когда сквозь шипение наконец прорезались знакомые голоса, радости было столько, что Лёха даже рассмеялся. Он услышал восторженные вопли Поля — живые и шумные. Радость, правда, длилась недолго.

Между двумя помехами и тремя непечатными словами ему сообщили, что он, оказывается, больше не истребитель. Его перевели в разведывательную авиацию при сухопутных войсках. Временно и, как всегда, срочно. По обстановке. Местная война вообще любила такие формулировки.

Лёха даже не стал спорить — в мае сорокового году во Франции это всё равно было бесполезно. Куда перевели, туда и лети. Если есть на чём.

Вот только где искать эту самую разведывательную авиацию и на чём ему теперь предлагалось летать, он не имел ни малейшего представления.

Наш герой даже пожалел, что не умчался в Париж вместе с Вирджинией. Мозг тут же нарисовал ему самые восхитительные и захватывающие внимание перспективы.

К развалившемуся на солнышке Лёхе подошёл комендант аэродрома — маленький, толстенький и обильно потеющий. Подошёл как человек, которому очень не хочется задавать следующий вопрос, но служба, к сожалению, сильнее воспитания. Он помялся, посмотрел куда-то мимо, порассуждал о погоде и немцах, потом всё же решился и, тщательно подбирая слова, поинтересовался, не приходилось ли Лёхе летать… ну, скажем так, не только на истребителях.

— На бомбардировщиках, — уточнил он, видя, что Лёха ждёт конкретики.

Лёха удивлённо приподнял бровь, но промолчал.

Перед глазами сами собой всплыли местные французские у***ща — летающие сараи типа «Потеза» и «Амьота», на которых ему довелось летать ещё в Испании.

— Ужас. Почти четыре года прошло, а ощущение такое, будто было вчера. — промелькнула мысль.

Становиться бомбером на птеродактилях в разваливающейся Франции ему, мягко говоря, не очень улыбалось.

Комендант тем временем выдохнул и продолжил уже быстрее, словно опасался, что сейчас собеседник перебьёт или просто развернётся и уйдёт. Оказалось, что сегодня на аэродром сел залётный бомбардировщик. Сел удачно, почти без повреждений. Пилот ранен и уже в госпитале. А приказ об эвакуации есть. Самолёт бросать нельзя. Совсем нельзя.

Комендант снова несколько заискивающе посмотрел на Лёху и добавил тише, как последний аргумент:

— Машина, говорят, хорошая. Американская. Совсем новая.

22 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.

Комендант остановился, гордо выпрямился во весь свой невысокий рост и, словно подводя итог затянувшемуся ожиданию, и произнес:

— Я нашёл вам пилота! Прошу знакомиться!

— Лейтенант Кокс. Эскадрилья «Ла Файет». Тут временно. — Лёха кинул ладонь к чудом раздобытой, хотя и изрядно помятой пилотке.

Штурман машинально перевёл взгляд с незнакомца на самолёт и обратно. Стрелок удивлённо уставился на внезапно заинтересовавшихся ими представителей начальства.

Пауза получилась короткой, но очень показательной.

Затем штурман нехотя отделился от травы, подтянул штанишки, и встал почти прямо.

— Сержант Делорье, — представился он несколько развязано. — Командир экипажа.

Французы и тут отличились.

Жест у них был быстрый и лаконичный: кисть к виску, ладонь обращена вперёд — и сразу вниз.

Самое смешное, что и без головного убора у французов всё выглядело точно так же. Сержант Делорье вальяжно махнул ладонью около своей стриженной черепушки.

Потом посмотрел на Лёху ещё раз, с головы до ботинок, задержался взглядом на индейце и чуть прищурился.

— О! Вопящий от ужаса индеец… Это, если мне память не изменяет, это же истребители⁈ Ну и… чем мы можем помочь безлошадному истребителю?

Лёха улыбнулся. Той самой улыбкой, после которой обычно в этой книге начинаются самые странные события.

— Я ваш новый пилот.

Пауза получилась длинная. Слегка неловкая. И совершенно шокирующая.

Штурман медленно зажмурил глаза, потряс головой, словно отгоняя иллюзии, и снова демонстративно уставился на Кокса.

— Хм… Наш? Пилот? — выдавил он наконец начало фразы, полной сарказма, — Вы серьёзно⁈ Ребята полгода учились летать за этих птичках! Ты на двухмоторных хоть летал когда-нибудь?

— Мне нужна твои очки, твои ботинки и твой мотоцикл. — не удержался от пародии на Терминатора Лёха, ловко перекинув автомат на грудь и взяв его удобным хватом, чем ввёл всех окружающих в самый жестокий ступор.

— Зачем вам его ботинки? — отмер и в ужасе пролепетал комендант.

— У меня пока нет мотоцикла… — запинаясь произнес штурман,

— У меня есть запасные очки! — принял участие в разговоре стрелок.

— Вот! Деловой разговор! Зато все поняли, что вопрос — отдавать или нет — так даже не стоит! — улыбнулся окружающим Кокс самой обворожительной из своих улыбок. Не снимая рук с автомата.

— А на двухмоторниках, да, приходилось, — весело ответил Лёха, не уточняя подробностей.

Вокруг повисла тишина — густая, вязкая, как авиационное масло на холоде. Комендант замер с приоткрытым ртом. Штурман смотрел на Лёху так, словно только что стал свидетелем редкого природного явления, а стрелок переводил взгляд с автомата на улыбку Кокса и обратно, явно пытаясь понять, шутка это или уже нет.

Первым очнулся штурман.

Он коротко хмыкнул, потёр подбородок и вдруг рассмеялся — негромко, с явным облегчением, будто кто-то только что снял давящий груз.

— Ладно… — протянул он, наконец. — Хуже уже всё равно не будет.

Он шагнул ближе, протянул руку и пожал Лёхе ладонь — крепко и без церемоний.

— Приветствуем вас на борту, месье лейтенант. Формально командир экипажа тут я…

Он на секунду замялся, потом махнул рукой.

— А по жизни… если вы правда умеете поднимать эту корову в воздух — рулите. Мы поможем.

Стрелок облегчённо выдохнул.

— Ну слава богу, — пробормотал он. — А то я уж думал здрасьте, девочки, приехали… диверсанты немецкие самолеты отнимают…

Комендант осторожно выдохнул, соглашаясь с происходящим.

Лёха просто кивнул, словно именно так всё и должно было закончиться.

— Вы сумеете перегнать её на аэродром? — продолжил штурман уже деловито, поглядывая на автомат и всё ещё не до конца веря в собственное везение. — Вы главное взлетите. Я подскажу по курсу. А стрелок, если что… поможет посадить. Ему, правда, ни черта не видно из его собачей будки.

Стрелок, услышав обращение, снова энергично закивал, подтверждая сказанное.

— Предлагается для начала пообедать! — Лёха ловко повернулся к коменданту, и жизнерадостно улыбаясь и поигрывая автоматом, спросил, — Вы же накормите бедненьких несчастненьких лётчиков⁈

22 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.

Они вошли в здание штаба ещё не успев толком отряхнуть с себя запах столовой — жидкий кофе, приличный хлеб, что-то подгоревшее и ощущение, будто ешь не потому, что голоден, а потому что следом может не быть времени.

Скандал был слышен уже из коридора.

— … вы что, не понимаете⁈ — визгливо, с надрывом, почти плача, кричал знакомый нам маленький толстенький человек в форме коменданта, заламывая руки так, будто прямо сейчас у него на глазах рушились все его документы, склады и сама Франция. — У меня прямой приказ! Срочно эвакуировать всё! Всё! Машины, людей, бумаги! Вы что, не видите, что происходит⁈

— Я прекрасно вижу, что происходит! — орал ему в ответ высокий сухой майор с красной полоской на фуражке. Голос у него был злой, срывающийся, но уверенный. — И именно поэтому я требую немедленно выделить самолёты! Я — офицер связи штаба армии! Делегат! У меня приказ самого главнокомандующего работать по северному направлению!

— Да хоть самого Всевышнего! Какие самолёты⁈ — взвыл комендант. — У меня тут через час немцы будут! Вы хотите, чтобы мы остались тут и встречали их с песнями и оркестром⁈

Лёха и компания, изрядно наладившие общение за обедом, появились в дверях ровно в тот момент, когда майор переходил к мерам физического воздействия, видимо планируя задушить коменданта.

Их заметили.

— Вот! У меня единственный самолет и то не местный, случайный! — сорвался комендант.

Майор резко обернулся, его взгляд упал на нашивки — и вдруг стал цепким и внимательным.

— Вы… — он ткнул пальцем. — Вы лётчики?

— Временно. По стечению обстоятельств. Вообще-то я подумываю о духовной карьере, — спокойно ответил Лёха.

— Духовной? Вы же лейтенант! — майор почти выкрикнул следующую фразу. — Тогда слушайте приказ…

— Прошу простить, господин майор, у нас свой приказ, нас сбили два часа назад и мы вот только нашли пилота для перегона самолета на базу, — вежливо перебил его Эмиль. — Мне надо связаться с эскадрильей.

Он потянулся к телефону, стоявшему на тумбе.

Он крутил ручку, прижимал трубку, слушал. Потом снова крутил. Потом ещё раз. Линия шипела, трещала и умирала.

— Чёрт… — пробормотал он. — Не берут. Связи нет.

— Какое у вас было задание! — взорвался майор.

— Танковые колонны в районе Монкорне, — кивнул Эмиль, не отрываясь от аппарата.

Майор уставился на него так, будто тот только что сказал, что собирается бомбить Париж.

— Монкорне⁈ — заорал он. — Это было четыре дня назад! Семнадцатого! Где вы были семнадцатого⁈

Эмиль наконец оторвался от телефона, посмотрел на него спокойно и даже немного устало.

— В Алжире.

На секунду в комнате стало тихо.

Комендант перестал заламывать руки. Анри перестал дышать. Даже часы на стене, казалось, замерли.

— Теперь, — продолжил майор уже другим тоном, медленно, почти отчеканивая слова, — немецкие танки под Аррасом. Там основное сражение! И если мы не ударим сейчас — завтра будет поздно.

Он посмотрел прямо на Лёху.

— Именем командующего, приказываю вам немедленно вылететь и атаковать немецкие танковые колонны в районе Арраса.

Лёха несколько секунд молчал. Потом кивнул, будто услышал не крик, а давно ожидаемое подтверждение.

— Bien, mon commandant! Как только научусь летать на этом самолёте! — улыбнувшись, уточнил диспозицию наш герой.

Штурман в шоке уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

— Ради вас я даже отложу духовную карьеру ненадолго. Мы летим бомбить бошей. — наш герой, улыбаясь, повернулся к своему новому экипажу.

Он сказал это легко, почти весело.

Ступор присутствующих был полным, мгновенным и категорическим.

Индейская голова на рукаве Кокса смотрела вперёд. Очень довольная собой.

22 мая 1940 года. Небо между Реймсом и Аррасом, Франция.

Эмиль наблюдал молча. Он, в принципе, был спокойным, даже несколько медлительным, уравновешенным, за что его и направили в штурманы.

Новый пилот спокойно залез в кабину, без малейшей спешки, будто никуда не торопился. Просто сидел, смотрел, трогал — аккуратно, вдумчиво, как человек, который сначала знакомится, а уже потом решает, что с этим делать. Прошёлся взглядом по приборам, подержался за рукоятки управления, проверил ход педалей. Чуть дольше обычного подержал руки на штурвале и даже крикнул:

— Отличный руль от грузовика.

Эмиль отметил это про себя: такие вещи редко радуют новичков.

Самолёт был загружен стандартно — четыре стокилограммовые бомбы о внутреннем бомбоотсеке. Как раненый Майер сумел посадить их на этом разбитом поле, оставалось загадкой.

Взлёт прошёл ровно. Без рывков, без резких движений. Самолёт спокойно оторвался от полосы и начал набирать высоту, разве что шасси он убрал несколько позже, чем обычно. Затем последовал плавный, даже ленивый набор высоты, с небольшими виражами, покачиваниями и эволюциями. На трёх тысячах метров пилот коротко предупредил:

— Сейчас будут виражи.

Сначала пошли пологие, мягкие. Самолёт ложился на крыло охотно, без сопротивления. Эмиль с удивлением отметил про себя, что машина держится вполне уверенно. Потом виражи стали жёстче. Круче. Перегрузка выросла, ремни врезались в плечи, а горизонт окончательно перестал быть горизонтальным.

И тут в наушниках раздалось короткое:

— Держись.

Самолёт почти встал на ребро. Моторы взвыли, натужно и зло, и в этот самый момент Эмиль с ужасом услышал характерный сбой — один из моторов захлебнулся и резко сбросил газ.

У Эмиля внутри всё холодно оборвалось.

— Вот и всё. Проклятый австралиец!

Но самолёт лишь ввинтился сильнее внутрь и без того крутого виража, будто упрямо отказываясь падать, а потом их также резко мотануло в противоположную сторону. Перекладка была жёсткой, почти грубой, и Эмиль машинально вцепился в обшивку, стараясь не улететь.

— Эх, жалко мы с икрой, аккуратно приходится, а то бы покатались, — раздался внаушниках радостный голос пилота.

Так продолжалось несколько минут. Вираж за виражом. Перекладка за перекладкой. Когда эта летающая карусель наконец закончилась, Эмиль с неожиданным для себя удивлением понял, что они всё ещё в воздухе.

И тут нос самолёта пошёл вниз.

— Проверим бреющий и пикирование, — спокойно сообщил пилот.

Эмиль мысленно отметил, что голос у него по-прежнему ровный.

Следующие минуты прошли на высоте, где времени на размышления не остаётся.

Эмиль проживёт долгую и весьма насыщенную жизнь. Уже в старости, покачиваясь у камина с бокалом любимого бордо в руке, он будет рассказывать друзьям, что ни прыжок с парашютом из горящего самолёта в Сирии, ни разрывы немецких зениток над Гамбургом и Бременом, ни прочие приключения, которые выпали на его долю, не произвели на него такого впечатления, как тот самый полёт на бреющем — с безумным австралийским лётчиком за штурвалом.

Они неслись метрах в двадцати–тридцати над полями, вышли на узкую речушку и пошли, петляя вдоль её русла, так низко, что Эмилю показалось — винты вот-вот заденут воду. Самолёт лавировал, повторяя изгибы реки, пейзаж под стеклянным носом нёсся с безумной скоростью, сливаясь в сплошной поток зелени и бликов.

И вдруг Эмиль поймал себя на странной мысли: это напоминало ярмарочные горки из детства — тот самый момент, когда страшно до визга и одновременно захватывающе.

Потом пилот поднял нос, и «Бостон» охотно полез вверх, будто только этого и ждал.

Эмиль выдохнул, унял сердцебиение и наконец как мог спокойно оглядел проплывающие внизу поля и перелески, пытаясь сориентироваться.

— Через десять минут выходим в район Арраса. Что ищем? — он вышел на связь.

Пауза была короткой.

— Лучше всего заправщики. Колонны снабжения тоже прекрасно.

— Ты с бреющего бомбил? — добавил пилот.

Эмиль на секунду в ужасе задержал взгляд на бомбовом прицеле, прежде чем ответить отрицательно.

Внизу Франция выглядела так, будто кто-то уронил карту прямо в костёр.

Дым поднимался пятнами, а между полями виднелись разбитые деревни, словно их торопливо стирали ластиком. Дороги выглядели пустыми, но время от времени взгляд цеплялся за лишнее: одиночный грузовик, свернувший с шоссе; свежие колеи на поле; тонкую нитку дыма где-то у горизонта.

— Эй, Сусанин! Где мы? — спросил пилот.

— Сам ты Сюзан-ин! — фыркнул Эмиль. — В небе мы, над Францией.

Его удивляло, что австралиец, смеясь, называл его странным, почти женским именем, да ещё в самый неподходящий момент.

— Я же не знаю ни ветрового сноса, ни поправок, а про твои манёвры вообще молчу. С твоим пилотированием мы можем оказаться где угодно — от паперти до монастыря.

Он наклонился к стеклу, прищурился, сверяя карту с тем, что видел.

— Но, если мне не изменяет зрение… вон впереди Аррас. Видишь реку? Скарп. Она огибает город характерной дугой. Такое не перепутаешь.

Река Скарп текла сквозь дым. Всё впереди пылало и двигалось. Отдельные деревни полыхали, как костры в сумерках. А по дороге вдали, медленно и неотвратимо, ползла к Аррасу серая стальная колонна.

И тут Эмиль вдруг подался к стеклу и заорал, забыв про всё:

— Кокс! Вон! Правее! У канала, за линией тополей! Видишь — колонна стоит! Пыль ещё не села! И ещё… левее, под деревьями, у фермы — пара… нет, четыре броневика! Замаскированы!

Пауза была короткой, ровно на вдох.

— Принял, — спокойно ответил пилот.

«Бостон» мягко накренился и завалился в пологое правое пике, начиная скользить к земле, будто именно этого момента он только и ждал.