700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 14 Математика скорости

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Пока в высоких штабах внимательно переклеивали флажки по карте и осторожно обсуждали стратегическую глубину мысли вождя, над Францией одинокий DB-7 «Бостон» на полном газу решал куда более прозаический вопрос.

Он улепётывал домой, коптя американскими моторами так, будто собирался оставить автограф на всём французском небе, и дрожал от перегрева двигателей.

А сзади, придавая происходящему особую остроту и пикантность, стремительно неслись аргументы немецкой авиационной школы, явно настроенные на исключительно плотное и личное знакомство.

Охота начиналась.

— Анри! Командуй, сколько там до «мессеров» и что они делают. Будку свою пока не открывай, попробуем оторваться на скорости.

«Бостон» ревел, как обиженный бык, ткнутый в задницу пикой тореадора. Лёха двинул рычаги вперёд до упора, загнав движки во взлётный режим. Обороты подползли к красной черте и дрожали там, как нервная студентка на экзамене.

— Ну, товарищи Пратт и Уитни! Покажите всю загнивающую мощь проклятого буржуинского моторостроения! — произнёс наш герой, почти колдуя над своим аэропланом.

Машина разгонялась — по меркам сорокового года очень даже бодро.

Он по миллиметру отрегулировал шаг винтов, дал смесь богаче, выжимая из наддува уже неразрешённое, будто подкармливал моторы перед дракой.

Но сверху, из прозрачной синевы, уже скользили серые силуэты. Они не спешили. Они просто падали — и от этого становилось не по себе. На их фоне «Бостон» казался почти неподвижным.

— Лейтенант! За нами отделились. Четверо! Или пятеро… Не понять. В цепочку выстроились. Четверо! Точно четверо! Идут цепочкой, дистанция километра три, выше нас на две тысячи.

Лёха чуть отдал баранку от себя, словно физически подталкивая самолёт вперёд. Высотомер дрогнул, стрелка медленно поползла вниз — триста… двести семьдесят… двести пятьдесят метров.

На бреющем его «Бостон» если и проигрывал «мессершмиттам» в скорости, то совсем не много. Был почти на равных.

А дальше уже всё упирается не в таблицы характеристик, а в детали: насколько устали моторы, какого качества бензин плещется в баках, и сколько твёрдости и упрямства осталось у пилота держать машину ровно над несущейся так близко землёй, когда небо начинает стрелять в ответ.

Тридцать секунд тянулись бесконечно. Только рёв моторов, тонкий посвист ветра и медленный отсчёт оборотов и высоты.

— Лейтенант! Они уже ближе! И сильно! Пикируют, — голос Анри звенел на высоких нотах.

Лёха кинул быстрый взгляд на приборы.

Триста восемьдесят, а может, и триста девяносто. Стрелка медленно ползла вправо.

— А совсем неплохо коптит американская керосинка, — довольно пробормотал наш попаданец, стараясь разглядеть в зеркала хоть намёк на приближающуюся опасность.

Он снова чуть подвинул шаг, давая моторам возможность «зацепиться» за воздух. Стрелки температуры двигателей всё дрожали у красных черт. Ещё немного — и будет совсем жарко.

Высотомер замер на отметке в сто метров, закрывая немцам привычный выход из пикирования, заставляя выходить раньше и осторожнее, теряя динамику.

Но по ощущениям было всего двадцать, или даже десять метров до проносящегося со свистом внизу пейзажа.

— Кокс! Может уйти повыше? — не выдержал катания на бешенной табуретке в дьявольском балагане Эмиль.

— Тогда мы у них как котлетка на блюдечке, подходи и стреляй в упор, — Лёха даже не повысил голоса. — Примерно дай направление, куда нестись?

— Хорошо по курсу, прямо на Париж валим, — нервно прохрипел в шлемофоне штурман.

«Мессеры» стали выходить из пикирования, растянулись длинной соплёй с завитком вверх, заходя в хвост бомбардировщика. Теперь это была не просто тень в небе — это была математика. Быстрая и пока, к сожалению, немецкая.

Разница в скорости чувствовалась почти физически.

Вы никогда не стояли у края платформы, когда вдалеке на сходящихся в перспективе рельсах появляется крошечное пятнышко? Секунды — и это уже не пятнышко, а бешеный экспресс, который с ревом пролетает мимо, дёргая потоком воздуха вас за рукава и намекая, что стоять здесь было смелым, но не самым разумным решением.

За минуту Лёха раскочегарил свой «Бостон» аж до четырёхсот тридцати километров в час, что на ста метрах высоты превращало жизнь трёх человек в одно неловкое или неуклюжее движение.

«Мессеры» в пикировании могли разгоняться и выше шестисот, но самоубийцами они точно не были и начали сбрасывать скорость сильно заранее, аккуратно подбирая разницу, чтобы не проскочить добычу.

Сначала в зеркале это были точки. Потом — крестики. Потом — уже кабины и блеск фонарей.

И пока этот экспресс накатывался на одинокий бомбер, воздух за хвостом начал звенеть так, будто сама скорость решила вмешаться в разговор.

— Анри, дистанция? — Лёха весь ушёл в пилотирование, слился с самолётом.

— Сокращают! Быстро сокращают! Метров пятьсот.

Лёха выругался про себя. На прямой от разогнанных в пикировании «сто девятых» убежать не удавалось. Хотя…

— Ладно… держитесь, гады. Анри, колпак даже не думай открывать, старайся бить короткими в сторону заходящего самолёта. Если что — кричи, я слегка подрулю!

И «Бостон» чуть приподнялся и лёг в лёгкую, еле заметную змейку, не вираж и даже не намёк на него. Пусть считают, пусть пересчитывают. Пусть работают, а не стреляют, как в тире.

Охота подошла к своей точке кульминации.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Адольф Галланд в то утро чувствовал себя человеком, у которого всё в жизни складывается прекрасно.

Ему всего двадцать восемь, а он уже гауптман и командир 3-й эскадрильи в JG 27. Он с удовольствием вспоминал своё общение и совместные полёты с Вернером Мёльдерсом, от которого перенял многое в тактике и управлении эскадрильей.

И теперь уже семь подтверждённых побед. Семь — это уже не случайность.

Утром ему сообщили по секрету, почти шёпотом, с тем особым удовольствием, которое бывает у адъютантов, когда они первыми приносят хорошую новость.

Приказ о награждении Железным крестом первого класса подписан. Вечером — торжественный ужин. Сам генерал Эрхард Мильх уже в пути, и банкет обещает быть шикарным.

Галланд улыбнулся и кивнул сдержанно, но внутри приятно потеплело. Железный крест первого класса — это уже серьёзно. Это признание. Это вес.

Днём им назначили вылет на прикрытие Ju 87.

Галланд поднял свою восьмёрку в чистое, прозрачное майское небо. Внизу медленно ползли «штуки» — аккуратные, деловитые, с торчащими ногами, несуразные и при этом смертельно опасные. Сам Адольф мыслями уже примерял парадный мундир и ленточку Железного креста. День в целом складывался удачно.

— Хер гауптман, справа внизу! — голос ведомого, обер-лейтенанта Густава Рёделя, прозвучал сдержанно, но с тем напряжением, которое не спутаешь ни с чем. — Одиночный бомбардировщик. Низко. Француз.

Галланд чуть наклонил машину и увидел его. Зелёный. Одиночный и без прикрытия. Идёт низко.

Он даже усмехнулся.

— Вот уж действительно, — пробормотал он, — какой заботливый мир. Прямо подарок к награждению.

В эфире щёлкнул переключатель.

— Achtung, Achtung. Здесь первый. — Его голос стал сухим и деловым. — Первая и вторая пары за мной. Третья и четвёртая пары остаются с восемьдесят седьмыми.

— Принял, первый, — ответил ведущий второй четвёрки.

Он на секунду задержал взгляд на строе пикировщиков.

— Если кто-то из англичан появится — вызывайте немедленно. Мы рядом.

— Jawohl.

Галланд перевёл взгляд вниз. Бомбардировщик оставлял за собой дымный выхлоп.

— Второй, за мной.

Он чуть толкнул ручку вперёд. Нос «сто девятого» мягко опустился, мотор зазвенел, земля начала расти навстречу. Рёдель послушно лёг ему в хвост.

— Один проход, — спокойно произнёс Галланд. — Не задерживаемся.

— Принял, — коротко отозвался ведомый.

Внизу зелёный бомбардировщик вдруг неуловимо зашевелился, словно почувствовал их взгляд.

— Посмотрим, — тихо произнёс Галланд, — насколько хорош сегодня подарочек.

Четвёрка истребителей сорвалась вниз. Машины вошли в пикирование, скорость росла, двигатель ревел ровно и уверенно. В перекрестии прицела француз должен был появиться через несколько секунд.

Но француз оказался не тем, кто ложится на блюдечко и поворачивается удобным бочком для разделки.

Даже с пикирования сократить дистанцию оказалось не так просто. Француз шёл у самой земли неожиданно быстро, и первые секунды Галланду пришлось буквально выжимать из «сто девятого» всё, что тот мог дать в падении. Разница таяла, но не так стремительно, как хотелось бы в праздничный день.

Когда дистанция наконец стала рабочей, возникла другая проблема. Бомбардировщик прижался к земле так плотно, что стрелять с привычного угла означало вместе с ним уйти в пашню. Пришлось заранее убирать газ и аккуратно выводить машину из пикирования, гасить избыточную скорость и переходить в почти горизонтальный заход.

И вот тут всё стало сложнее. Цель показала зубы — в его сторону потянулись огненные трассы стрелка. Спрятаться за хвостом тоже не выходило: бомбардировщик ловко повиливал вправо и влево, каждый раз открывая его самолёт под огонь. Машина шла параллельно земле — живая, быстрая и совсем не желающая красиво умирать.

22 мая 1940 года. Платента Земля.

Нашим уважаемым читателям сегодня трудно представить, в каком именно дурдоме жила планета в мае 1940 года. Хотя… Сегодня мир не намного более разумен.

Тогда же мир трещал, скрипел, перекрашивался и делал вид, что так и должно быть. Попробуем сделать краткий обзор происходящего дурдома.

Великобритания окончательно снимает перчатки. Парламент принимает Emergency Powers Act — государство теперь может управлять всем, кроме, пожалуй, погоды. Заводы, рабочие, транспорт, цены — всё под контроль. Страна официально превращается в аккуратную, дисциплинированную казарму. Вводится трудовая повинность — сказать «я не хочу работать на войну» примерно так же уместно, как попросить паузу во время артобстрела.

Черчилль летит в Париж, уговаривая французов не падать духом раньше времени.

В парижском военном министерстве стояла тяжёлая, почти больничная тишина. Карты ещё висели на стенах, стрелки на них уже выглядели не планом, а диагнозом.

Черчилль, только что ставший премьером, наклонился над столом и спросил жёстко, без пафоса:

— Где ваш стратегический резерв?

Пауза затянулась сильно дольше, чем нужно для приличия. Французские генералы переглянулись. Ответ главнокомандующего французской армией Мориса Гамелена потряс англичанина:

— Его нет.

Вот так. Без оговорок. Без «временно». Без «перегруппировываем».

Черчилль выпрямился. Он понял главное: Франция уже не готовится к контрудару — она пытается сдаться на приличных условиях. И когда он вернулся в Лондон, то привёз с собой осознание того, что союзник может рухнуть быстрее, чем кто-либо успеет к этому привыкнуть.

США пока делают вид, что стоят в стороне, но уже нервно шевелятся. Рузвельт говорит по радио, что Америка должна стать «арсеналом демократии». Пока это слова, но слова с намёком на заводские гудки.

Армейский авиационный корпус просит деньги на 50 000 самолётов — Конгресс крупно поперхнулся. В Нью-Йорке открывается Всемирная выставка, сияют павильоны будущего, но павильоны Польши и Чехословакии аккуратно закрыты ленточками. Under constuction. Люди проходят мимо и стараются не смотреть слишком внимательно.

Муссолини жалуется зятю Чиано: если немцы возьмут Париж без него, он будет выглядеть глупо. Чиано честно записывает в дневник: дуче боится опоздать к разделу добычи.

Черчилль пишет Рузвельту почти без дипломатии: дайте нам эсминцы. Если мы утонем — вам потом придётся плыть в одиночку.

22 мая нарком иностранных дел Молотов заявляет, что Литва, Латвия и Эстония «не выполняют договоры о взаимопомощи». Литва капитулировала без боя, Латвия и Эстония — вопрос времени. В Москве уже составляют списки «народных правительств». «Правда» радостно уверяет советских читателей — на основе взаимного доверия между братскими народами.

Так выглядел мир в тот день: одни готовились воевать, другие — делить, третьи — не замечать. И всё это — одновременно.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

— Анри, дистанция?

— Четыреста… триста пятьдесят… п-подходят!

Первый «мессер» не стал рисковать и тянуть до упора. Он выровнялся, будучи ещё далеко, метров в четырёхстах, и вдруг из его крыла вспыхнули короткие огни.

Трассы пришли неожиданно быстро. Они не били — они свистнули, прошили воздух впереди яркими пунктирными нитями, казалось, перечеркнули небо прямо перед фонарём.

Главное было — не дёрнуться.

Не рвануть штурвал на себя, не уйти в инстинктивный крен, не подарить немцу нужное движение.

— Спокойно… спокойно… — выдохнул Лёха сквозь зубы, удерживая машину ровно.

Трассы прошли выше.

Сзади раздался характерный треск MAC 1934.

— Стреляют издали! — крикнул Анри. — С четырёхсот! Кокс, левее!

Лёха филигранно отрулил влево, открывая стрелку прятавшийся за хвостом истребитель.

Снова раздался треск пулемёта.

«Мессер» дал очередь с той же дистанции. Пули легли чуть ниже, одна полоснула по воздуху у самой кабины, и от этого внутри всё неприятно сжалось.

— Кокс! А в горизонте они нас и не особо то догоняют! — восторг стрелка передался экипажу.

Лёха едва заметно сдвинул педалью руль направления. Самолёт чуть скользнул в сторону, не ломая курса. Никакой паники. Никаких резких движений.

Ещё веер трасс — теперь ближе. Одна искра мелькнула у левого крыла.

— Чуть вправо! Он берёт упреждение! — заорал Анри.

Лёха филигранно парировал педалью и лёгким движением штурвала. Не вираж — поправка. Немцу снова пришлось пересчитать.

Анри дал ответную очередь — длинную и злую. Его трассы ушли назад и вверх, к серому силуэту.

Пулемёт бодро затарахтел… и вдруг захлебнулся, словно подавился собственным героизмом.

— Мёрде. — раздалось в самолете.

Некоторое время в шлемофонах не было слышно ничего, кроме «мерде», набора слов из словаря портовых грузчиков — и такого многоэтажного описания половых органов животных, совокупляющихся в самых нетрадиционных варициях, что даже радиосвязь, казалось, слегка смущённо потрескивала.

— Анри? — поинтересовался Лёха, продолжая вести машину.

— Сейчас, сейчас… — стрелок возился в своей «будке».

— Всё! Готово! — с облегчением выдохнул Анри. — Передайте господам, что технический перерыв окончен!

И дал длинную и очень злую очередь.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Галланд наконец поймал зелёный силуэт в прицел, дал первую очередь.

Трассы прошли перед самым носом двухмоторного самолёта, аккуратно, почти вежливо, как предупреждение.

Бомбардировщик чуть качнулся в сторону — едва заметно, без паники, без резкого манёвра — и прицел снова оказался пустым. Будто кто-то внизу специально на полсекунды убирал цель из перекрестия.

Вторая очередь получилась плотнее, длиннее и злее.

И снова мимо.

Он почувствовал, как в груди поднимается неприятное раздражение. Всё должно было быть иначе.

Короткий красивый эпизод: заход, короткая очередь, чёрный дым, красивый огненный факел — и плюс один к счёту. А вечером за ужином можно было бы скромно сказать: «Да, сегодня ещё один».

Вместо этого француз вёл себя недопустимо живо. Он нёсся у самой земли, быстро, уверенно и явно не собирался выполнять роль статиста в чужом торжественном сценарии.

Галланд дал ещё одну очередь — уже почти из упрямства. Трассы снова прошили воздух, снова легли чуть не туда. Бомбардировщик едва заметно скользнул, как рыба под самой поверхностью воды, и опять вышел из перекрестия.

И тут взгляд машинально скользнул на указатель топлива.

Стрелка уже стояла не в том месте, где можно продолжать охоту ради красоты момента.

В наушниках щёлкнул эфир, и сквозь помехи прозвучал спокойный голос ведущего, оставшегося со «штуками»:

— Первый, наблюдаю самолёты противника с севера. Высота три километра. Иду на перехват.

Галланд коротко вдохнул. Мир напомнил, что сегодня не только его праздник.

— Принял. Группа, один заход — и возвращаемся.

Он мягко потянул ручку, перевёл свой «сто девятый» в набор и аккуратный разворот. Земля отъехала вниз, бомбардировщик остался там, где и был — у самой кромки полей, живой, быстрый и раздражающе целый.

Восьмой, праздничной победы в этот день не случилось.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Первый «мессер» не стал больше сближаться. На двухстах метрах высоты он дал последнюю очередь и ушёл вверх, в разворот, не желая рисковать близким знакомством с пашней.

— Отвалил! — в восторге проорал Анри, так что у Лёхи наушники чуть не отлетели от головы. — Следующий заходит.

— Спокойно, — ответил Лёха, не отрывая взгляда от горизонта.

Где-то по крылу «Бостона» сухо простучала россыпь попаданий. Вроде как и не смертельно — пока, во всяком случае, — но исключительно неприятно.

Трассы снова вспыхнули впереди — яркие, нервные, злые.

Второй истребитель оказался настырнее — попытался сократить дистанцию и вышел почти на триста пятьдесят, дал плотную длинную очередь и проскочил чуть вправо, вынужденный резко тянуть ручку, чтобы не вмазаться в землю. Анри проводил его злой россыпью трасс, и тот последовал за ведущим, разворачиваясь обратно.

Третий и четвёртый действовали проще и быстрее. Они дали по длинной, но размазанной очереди с большой дистанции в сторону бомбардировщика — больше в надежде на удачу, чем ради результата, — и боевым разворотом ушли обратно в сторону Арраса, к своим пикировщикам и более благодарной работе.

— Кокс! Эмиль! Они отвалили! Они сдриснули! Колбасники проклятые! — восторг стрелка можно было разливать по банкам и продавать как средство от уныния.

Лёха не ответил сразу. Он аккуратно потянул штурвал на себя, давая машине хоть чуть-чуть набрать высоту и уйти от такой близкой земли. Затем осторожно убрал обороты прекрасно потрудившимся сегодня моторам и вывел «Бостон» в спокойный крейсерский полёт, начав плавно набирать высоту. Рёв перешёл в уверенное гудение, напряжение в кабине спало.

Потом наш герой внимательно посмотрел на индикатор остатка топлива.

И надо сказать, увиденное ему не особо понравилось.

— Эмиль… — спокойно произнёс он. — А сколько мы уже в воздухе? А то остаток меньше трети бака.

В самолёте возникла долгая и вполне себе любопытная пауза. Наконец в наушниках зашипело, и прорезался голос штурмана.

— До Сен-Мартена, нашего аэродрома базирования — двести десять, — сообщил Эмиль, видимо сверяясь с картой.

— До Ля-Бурже — сто пятьдесят. А ближе то и нет ничего приличного, если только где-то в полях садиться.

В кабине повисла секунда тишины. Потом Лёха фыркнул:

— Пятьдесят километров — это как раз между «красиво долетим» и «уныло дойдём пешком».

Эмиль усмехнулся, откинулся на спинку и с неожиданным довольством сказал:

— Значит, не будем испытывать судьбу.

И тут штурмана вдруг прорвало, выплеснув всё, что накопилось за такой дивный полёт:

— Ну ты и придурок, Кокс! Ну ты и псих! Чтобы я когда-нибудь ещё сел даже на детскую карусель? Никогда в жизни. У меня лицо, наверное, белее мела.

Повисла пауза, пока каждый из троих лётчиков переваривал сказанное.

— Идём на Ля-Бурже, — уже спокойнее продолжил Эмиль. — Влево двадцать. Курс сто девяносто.

— Как скажешь, наш бледнолицый вождь, — радостно отозвался Лёха, уже закладывая плавный разворот. — Ведущий нас по светлой дороге праведной жизни.

— Именно как скажу, Чингачгук Стальные Яйца, — хмыкнул Эмиль. — Сегодня я отвечаю за то, чтобы мы ужинали, а не объяснялись с ангелами. Хотя тебе это не грозит. Тебе точно персональный котел у чертей приготовлен. На костре уже стоит, греется!

Сзади радостно хохотнул Анри:

— Записываю в бортжурнал: экипаж здоров, шутит, ушли от немцев, взорвали чего-то там красиво, летим в Париж к девочкам, настроение — праздничное!

«Бостон» послушно лёг на новый курс.

Моторы гудели уже не в истерике, а в рабочем, довольном режиме. Под крыльями тянулась Франция, где-то позади дымились чужие проблемы, а впереди маячил аэродром с топливом, кофе и шансом пережить этот день.

— Ну что, господа, — довольно сказал Лёха. — Кажется, можно констатировать, сегодня мы официально живы.

— С большим запасом, — подтвердил Эмиль. — Нам не поверят. И с хорошей историей на вечер.

Анри добавил:

— И с поводом выпить. Желательно за счёт эскадрильи.

— Анри! Ты никчёмный представитель благородного рода! Ты должен поить весь экипаж только в силу своей аристократической фамилии!

Лёха только посмеялся. Видимо разговор уже соскользнул на неоднократно заезженную колею.