700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 2 Порядок против Винни-Пуха и кальвадоса

Вечер 15 мая 1940 года. Кабинет премьер-министра Великобритании, Даунинг-стрит, 10, Лондон.

Лондон встретил вечер привычной серостью. В кабинете на Даунинг-стрит Уинстон Черчилль, всего пятый день как премьер-министр Великобритании, отложил свежий доклад и стал раскуривать свою традиционную сигару. Доклад только что принесли и положили на стол прямо из-под печатной машинки — «ещё тёплый», пошутил Черчилль, — аккуратные стрелки, линии фронта, оптимизм в прогнозах, даже осторожный намёк на перенос войны на территорию Германии.

Реальная война шла ровно с 10 мая, с того самого утра, когда Германия рванула вперёд, а он сам, после отставки Чемберлена, занял этот кабинет.

Телефон зазвонил резко, заставив его дёрнуться и неловко срезать кончик сигары, вызвав короткую и непечатную реплику.

— Поль? — удивлённо произнёс Черчилль, после того как его соединили со звонящим.

Голос Поля Рейно, премьер-министра Франции, был усталым и неожиданно спокойным.

— Уинстон… Мы разбиты.

Черчилль замолчал, задумчиво глядя на карту Франции.

— Что значит — разбиты? Бои идут, мне только что принесли аналитический обзор. Ваши и наши армии в Бельгии…

— Прорыв, — перебил его Рейно. — Немцы вчера прорвали фронт у Седана. Управления больше нет. Мы экстренно пытаемся их остановить.

Наступила долгая пауза. Пять дней войны и пять дней премьерства. И это слово — разбиты — перечёркивало все аккуратные бумаги на столе.

— Я прилечу, — сказал Черчилль.

— Вы нужнее в Лондоне, — ответил Рейно. — Нам сейчас нужны не только слова поддержки. Нам, как воздух, нужны ваши самолёты.

— Ясно, посмотрим, что можно сделать, — уклончиво ответил Черчиль.

Связь оборвалась. Черчилль положил трубку, снова взял сигару и продолжил пытаться её зажечь. Доклад так и остался лежать на столе — абсолютно правильный и уже абсолютно бесполезный.

А в этот самый момент один хреновый попаданец старательно зажмуривал один глаз и дышал чистым кислородом, пытаясь добиться простого и почти недостижимого — чтобы впереди был один прожектор, а не три, и один самолёт, а не целая эскадрилья, возникающая из ниоткуда. Его командир, капитан Поль, упорно норовил разделиться и летать сразу на двух, а то и на трёх машинах, каждая из которых вела себя независимо и крайне фривольно.

Вечер 15 мая 1940. Дороги между городами Мец и Верден, Лотарингия, Франция.

Утром он ещё был полковником де Голлем и командовал своим полком у Меца, привычно игнорируя с приказы и пытаясь удержать свои танки в кулаке, а не разбазарить их поштучно. К вечеру этого же дня он уже ехал бригадным генералом на северо-запад, в сторону Лаона, с новым званием, новой ответственностью и 4-й бронетанковой дивизией, которую ещё предстояло не столько принять, сколько сначала найти, а затем собрать в реальности — по дорогам, в отступающих колоннах, на обочинах и в полузабытых парках техники.

Дорога была забита всем сразу, тем особым хаосом, который возникает, когда война уже идёт не по плану, но ещё не призналась в этом вслух.

Машина де Голля затормозила резко. Впереди посреди дороги раскорячился грузовик, из-за которого доносился смех и голоса, слишком живые для прифронтовой местности.

Де Голль нахмурился. Звание бригадного генерала было у него всего несколько часов, но привычка смотреть на войну как на работу, а не как на повод для веселья, появилась куда раньше.

— Что там такое? — сухо спросил он, не выходя из машины.

Адъютант с переднего сиденья наклонился вперёд, всмотрелся и поморщился.

— Лётчики, мсье генерал, орошают придорожные кусты.

Де Голль вышел из машины. Лётчики действительно были изрядно пьяны. Не до беспамятства, но ровно настолько, чтобы говорить и смеяться громче, чем позволяет обстановка. Один из них сидел, привалившись к борту, глядя в пустоту. Другой курил в кузове, явно нарушая сразу несколько приказов. Третий просто улыбался всему миру, пытаясь перелезть через борт.

Де Голль повернулся к сопровождающему лётчиков офицеру.

— Капитан Порталис, мсье генерал, адъютант аэродрома, — представился тот.

— Любопытно, — произнёс де Голль, глядя на них. — Мы теряем небо, немцы чувствуют себя в нём как дома, а здесь… празднование.

Порталис кивнул, словно ждал этого вопроса.

— Извините, мсье генерал, эти охломоны уже закончили поливать придорожные кусты, и мы сейчас продолжим движение.

Он на секунду замялся и добавил:

— Я разделяю ваше негодование, мсье генерал, и не сомневайтесь, они понесут наказание, особенно за тигра, которого кормили в лучшем ресторане города.

— Тигра? В ресторане? — вытаращился на компанию лётчиков де Голль. — Нет, я слышал про кавалеристов и лошадей в шампанском. Чувствую, мне пора перейти на мытьё моих танков сидром, а баки заливать коньяком! А то так, глядишь, я отстану от современных традиций нашей армии!

Капитан Порталис грустно улыбнулся и произнёс:

— Они только что из-под Седана. По пять вылетов за день. У командира, капитана де Монгольфье, шесть вылетов и все с боями. — Он указал на курящего лётчика.

— Этот сбил троих, — адъютант махнул в сторону лётчика с приличными синяками на лице, — ещё перед тем как сбежал из госпиталя.

Де Голль посмотрел на лётчиков внимательнее. Смех был усталым, резким — таким смеются люди, которые уже посмотрели смерти в лицо и остались недовольны встречей, а теперь смывали это ощущение тем, что оказалось под рукой.

Его взгляд остановился на последнем — высоком, улыбающемся лётчике, с выражением человека, которому происходящее кажется слегка абсурдным.

— Постойте… — медленно сказал де Голль. — А вот этого нахала я помню! Он из Австралии!

Лёха поднял глаза, заулыбался и слегка запинаясь произнёс:

— О! К-какая встреча! Я вас помню! Вы — де Голль! Мы, кажется, ехали…

Де Голль прищурился.

— Именно так. Я надеюсь, он умеет не только пророчествовать и калечить генералов.

— Вы правы, — спокойно ответил Порталис. — Подтверждены четыре сбитых. А сколько на самом деле — никто уже и не считает, он просто перестал докладывать.

Де Голль ещё раз посмотрел на Лёху, уже без раздражения, скорее с забавным интересом.

— И что вы теперь скажете, мсье… австралиец?

Лёха улыбался, явно пытаясь сфокусировать взгляд, потом выпрямился, насколько позволяла обстановка, и старательно произнёс:

— Господин… перзиде…нт… нет…

Он поморщился, будто слово застряло где-то не там, потряс головой и попробовал снова:

— Перзиде… пиз***енент…… тьфу ты… Президент Франции!

Он с внезапной серьёзностью выпрямился и, путаясь в словах, но явно стараясь быть понятным, добавил:

— Это… главное — не сдаваться. Вообще. Ни разу. С немцами надо драться. И тогда… всегда. Где угодно. Ик… И как угодно.

Он махнул рукой куда-то в сторону темноты, и добавил уже тише, почти доверительно:

— Победа всё равно будет наша… Ик… Но будет. Это я точно знаю.

Порталис резко кашлянул, пытаясь замять неловкий момент.

Де Голль смотрел на Лёху долго и внимательно, и вдруг улыбнулся.

— Любопытно, — наконец сказал он. — Но честно говоря, ваше нынешнее предсказание звучит более оптиимстично и нравится мне гораздо больше прошлого!

15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.

Пьяные лётчики трезвеют быстро. Если очень надо. Особенно когда сначала приходится бежать к самолётам, а потом — сразу взлетать, не успев толком понять, в каком именно состоянии ты был ещё минуту назад.

Через несколько минут аэродром уже жил другим ритмом. Не тем, в котором изящно спорят, неторопливо курят и авторитетно рассуждают о войне, а тем, где времени на рассуждения не остаётся вовсе. Моторы заводились с хрипом и злостью, словно их выдернули из сна за шиворот. Техники орали друг на друга, срывая шланги с заправщиков, самолёты стаями выруливали на взлётную полосу, не дожидаясь разрешения и не особенно заботясь о дистанции. Французский порядок в экстренном вылете проявился во всей своей красе — шумный, сумбурный и при этом удивительно работоспособный.

Поль со своим ведомым Жюлем взлетели первыми, буквально преследуемые Лёхой с Роже. Как они умудрились не побиться на старте и не въехать друг в друга, осталось тайной, аккуратно укутанной туманом войны и парами вчерашнего кальвадоса.

Они шли на полном газу, держа моторы в допустимых оборотах и не выжимая их сверх меры. Звено Поля потянуло по прямой на запад. Быстро, ровно и без лишних изысков.

В шлемофоне раздался голос Поля — неожиданно трезвый, как с удивлением отметило всё ещё мутное сознание Лёхи. Казалось, он орёт прямо в мозг, минуя уши.

— Группа, внимание. Вни-мание. Полный газ. Полный. Шаг винта добавить. Смесь нормальная. Повторяю — на-арма-альная. Моторы не рвать.

Всё таки возлияния давали себя знать. И Поль добавил сразу, без паузы, словно для тех, кто мог увлечься:

— Без аварийного режима.

Лёха толкнул газ вперёд до упора, прибрал шаг винта и аккуратно прикрыл корректор смеси. Он бросил взгляд на приборы, заставил их перестать плавать и дрожать перед глазами и отметил, что температура мотора в норме, а скорость держится около четырёхсот километров в час.

— Хорошо, что мы летаем растянутыми парами, — мелькнула в нетрезвой голове нашего попаданца мысль. За те несколько секунд, как ему казалось, пока он боролся с приборами, самолёт Поля как-то сам собой ушёл вправо и вниз, не мешая и не давя на зрение.

— Мастерство не пропьешь! — гордо, но пьяно подумал Лёха.

Он сделал несколько глубоких вдохов кислорода, заставляя мир стабилизироваться и перестать раскачиваться вокруг кабины, будто палуба корабля в штормовую погоду.

Через двадцать минут звено капитана Поля де Монгольфьер первым приближалось к городу Ретель. Остальные самолёты эскадрильи Ла Файет виднелись на горизонте, постепенно догоняя пьяных пионеров, которые, как выяснилось, умели летать быстрее всех, когда на кону было небо.

Правее города виднелись точки самолётов — сначала едва заметные, почти ленивые, а потом быстро растущие, наливающиеся массой и скоростью, словно кто-то крутил ручку оптического зума в сильном приближении прямо на небе.

Немцы работали методично и уверенно, так, как работают люди, которым кажется, что времени у них в избытке. Без суеты, без резких движений, будто это не бой, а аккуратно расписанная процедура.

— Мессершмитты! «Сто десятые», — Поль увидел почти сразу и прохрипел в рацию, — Атакуем.

Тяжёлые, самодовольные, мессершмитты шли правее и ниже, плотными парами, прикрывая болтающиеся ещё ниже пикировщики и, судя по всему, не особенно ожидая, что кто-то решит вмешаться. Машины шли как хозяева неба — спокойно, основательно, с видом людей, которые уже всё для себя решили.

Поль не стал выдумывать. Он зашёл сверху, опустил нос и заставил свой толстолобый самолёт уйти в пологое пикирование. «Сто десятые» заметили его почти сразу и начали входить в вираж, пытаясь развернуться и встретить атаку.

Поль продолжал, не раздумывая. Он слегка откорректировал траекторию и тоже вошёл в вираж, закручивая самолёт всё теснее, словно пытался выжать из машины последнюю каплю совести. Зрение серело, мир терял краски и становился похож на старую газетную фотографию, но именно в эту серую, безликую пелену аккуратно, почти вежливо, вполз хвост серого «сто десятого».

Лицо Поля было сведено таким напряжением, что любая мимика исчезла, а мозг, укутанный ватой алкоголя и перегрузки, испытал редкое и вполне приличное чувство радости. «Сто десятый» не умел крутиться. Это было известно всем — кроме, по-видимому, самих «сто десятых». Самолёт был большим, быстрым, отлично вооружённым и уродливым, как банковский сейф с крыльями, и поворачивал он соответствующе — как авианосец, которому вдруг вздумалось развернуться в маленькой гавани без лоцмана.

Противник вошёл в поле зрения, затем, с достоинством падающего шкафа, вполз в коллиматорный прицел. Поль не спешил. Он затягивал вираж ещё сильнее, словно медленно завязывал узел, в который вот-вот кто-то должен был попасться. Он считал упреждение, терпел, давил и ждал — а потом, в самом конце этого представления, с чувством нажал на гашетку.

Четыре крыльевых пулемёта «Кёртиса» заговорили сразу. Они трещали яростно и с удовольствием, будто долго копили обиду на весь окружающий мир и наконец получили возможность высказаться. Поль целился в левый двигатель — и попал. Из мотогондолы хлынул чёрный дым, густой, как сливки в приличном ресторане, и плотный, как бархат на креслах для особо важных персон.

Он попытался добраться до пилота — промахнулся. Самолёт странно качнулся, линия огня сползла назад, нашла хвост «Мессершмитта» и аккуратно, без лишних вопросов, срезала тому один киль, словно плохой парикмахер с опасной бритвой и в дурном настроении.

Вражеский самолёт сорвался в пикирование, явно не согласовав это решение ни с пилотом, ни с инструкцией. «Сто десятый» дёрнулся, завалился на крыло и пошёл вниз, оставляя за собой чёрный след, похожий на подпись под собственным приговором.

Радости у Поля почему-то не случилось. Его вдруг вывернуло всем, что успело накопиться в желудке — кальвадосом, недопереваренным мясом и чем-то зелёным, что и само, по-видимому, уже не помнило, чем было до попания внутрь французского командира. В кабине резко запахло тухлятиной, и почти сразу в его самолёт ударило несколько раз. Не смертельно, но достаточно, чтобы мотор закашлялся, а воздух наполнился запахом горелого.

Поль выругался, дёрнул ручку и вывел машину из боя, заставив её уйти вниз. Прикрываемый ведомым, он заковылял прочь от крутившейся вокруг смертельной карусели. Они уходили, дымя и теряя высоту, и каждый метр прочь давался с усилием, как будто небо неохотно отпускало их из своих липких, горячих рук.

Лёха с Роже, отстав от Поля с ведомым, свалились прямо на вторую пару «сто десятых», и тяжёлые крупнокалиберные браунинги тут же дали о себе знать. Воздух вокруг стал плотным, злым, прошитым трассами. От «мессера» полетели куски обшивки.

Именно в этот момент сверху пришли они.

Пара «сто девятых» — узких, быстрых, стремительно смертельных — вошла в бой резко, как нож мясника в приготовленную к разделке тушу. Без предупреждений, без разведки, без всяких вступлений.

15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.

В кабине «Кёртиса» Лёха боролся не столько с немцами, сколько с самолётом и с самим собой. Мир вокруг ещё не до конца собрался. Его тошнило, небо плыло в разные стороны, приборы норовили съехать в сторону, коллиматор дрожал и двоился, будто ему тоже было нехорошо. Противные педали нажимались ровно в противоположные стороны, ручка дрожала и старалась выпрыгнуть из пальцев.

Самолёт вёл себя безобразно. Он то чихал, то тормозил в высоком небе, то, наоборот, нёсся в вираж, как припадочный, то крутил какие-то кривые бочки, то вдруг шёл ровно, не желая поворачивать.

Лёха стиснул зубы, чтобы не расплескать содержимое по кабине, и заставил руки работать отдельно от головы. Руки, как оказалось, всё прекрасно помнили и не нуждались в руководящем воздействии головы.

Перегрузка наваливалась вязко, резко и тяжело.

И именно в этот момент в его бестолковке, совершенно некстати, закрутилась песенка. Глупая, липкая, откуда — он и сам не смог бы сказать.

— Над Парижем дымная завеса, а в берлоге сухо… озираясь, выползла из леса, банда Винни-Пуха…

В прицеле мелькнул серый хвост, наш герой дал короткую очередь, и песня оборвалась.

Немцы, трассы, смертельная свалка — а у него в голове радостно пел медвежонок с опилками.

Строчка пошла по кругу, подстраиваясь под виражи и рывки машины, новых слов почему-то не прибавлялось, иногда возвращаясь снова к началу, будто внутри пластинка заела на одном обороте:

— Что за непруха у Винни-Пуха!

Он резко вдохнул кислород, пытаясь вытряхнуть эту чушь, но песенка лишь притихла на секунду и тут же вернулась.

— Что за непруха у Винни-Пуха!

В этом оказалось что-то странно успокаивающее. Раз в голове опилки, значит, и нервничать не о чем. Лёха потянул ручку чуть на себя, ловя «сто десятый» в прицеле, и зло усмехнулся.

— В голове мои опилки, да, да, да… Если у кого сегодня и непруха, так это точно не у Винни-Пуха.

15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.

Вернер Мёльдерс не любил импровизацию. Он предпочитал порядок, высоту, ясность и скорость. Но Франция в мае сорокового не оставляла выбора. Здесь всё происходило слишком быстро, чтобы раздумывать, и слишком медленно, чтобы не успеть испугаться.

Подходя к линии фронта, он увидел, как один из их тяжёлых «сто десятых» камнем пошёл вниз, разваливая строй и саму картину боя.

Чуть в стороне дымил французский истребитель, уходящий с поля боя под прикрытием своего ведомого. И дальше — ещё группа толстеньких «Кертисов». Наглых, упрямых, таких, которые почему-то не спешили умирать и не считали нужным отступать.

Вернер зашёл в атаку уверенно, с высоты, как он привык, аккуратно укладывая самолёт в пикирование на крутящуюся внизу свалку. Всё было рассчитано правильно.

И он промахнулся.

Он сжал зубы. Внизу мелькнула одна французская зелёная машина, потом вторая. Они работали парой — чётко, слитно, и это оказалось неожиданным. Французы. Вернер не знал, кто они, но летали они так, будто им было плевать на расчёты аэродинамики и учебники.

Самолёт француза вёл себя совершенно непредсказуемо, как пьяный, отметил краем сознания Вернер, переламывая полёт и вводя свой истребитель в вираж.

Француза раскачивало, бросало из стороны в сторону, он вваливался в виражи, вытворял какие-то непозволительные истребителю кульбиты. И при этом странным, почти оскорбительным образом снова и снова оказывался на хвосте у «сто десятого». Второй ведомый вёл себя ничуть не лучше, словно они соревновались, кто первым нарушит все правила сразу.

— Вот сволочь лягушачья!.. — пробормотал в кабине «мессершмитта» Вернер и начал строить новый заход.

Сегодняшний бой явно обещал быть длиннее, чем планировалось. И куда менее аккуратным.