700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 19 Три улыбки для фюрера

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Лёха аж подпрыгнул от слов Жан-Поля, вся вальяжность слетела с него в один миг.

— Немцы! Кокс, бежим! Они схватили Анри, смотрителя, и пошли ко входу в подвал!

На секунду всё стало удивительно тихим. Как бывает перед грозой — когда птицы вдруг перестают орать, а воздух густеет.

Лёха покачал головой, словно отгоняя лишние мысли, и полез в наплечную кобуру за револьвером. Ехать в бурлящий Париж без оружия он посчитал верхом глупости. Как он умудрился не потерять этот раритет во время пьянки, оставалось загадкой даже для него.

На аэродроме после приземления с «Кольтом» вышла досадная история. Его Colt M1911, тяжёлый и надёжный, как чугунная сковорода, остался без единого патрона. На аэродроме только развели руками и посмеялись — одиннадцать сорок три? Месье, вы ошиблись континентом, вам в Техас!

Со «Шмайсером» — MP 38 — теперь внутри Кокса посмеялся уже Лёха. Пройтись по Парижу до Мулен-Руж с немецким автоматом через плечо — это почти как выйти на Плас Пигаль с плакатом «все французы — козлы». Спасибо, в другой раз.

В итоге Лёха махнул рукой на всю эту пистолетную арифметику и спросил у Эмануэля, нет ли чего-нибудь понадёжнее и по-французски законного. В результате нехитрых махинаций Лёха стал обладателем французского Revolver Modèle 1892, очень похожего на «Наган». Ну или, по крайней мере, Лёха так себе представлял «Наган».

Неброский, даже изящный, с аккуратным барабаном на шесть патронов и тонким стволом. Сталь была потёрта на углах, но без ржавчины, механизм ходил мягко, по-французски аккуратно. На рамке — клеймо Mle 1913. Ему насыпали патронов — восемь миллиметров, французские, с тупой пулей. Лёха посмотрел на револьвер и слегка офигел от такого авангардизма.

Он всё-таки как-то не представлял себя и барабанный французский револьвер в одной упряжке. Не его стиль. Не та эпоха. Но спорить с реальностью было глупо. Он вздохнул, щёлкнул барабаном, проверил защёлку и в итоге запихнул странный французский револьвер в кобуру.

Ну да не в атаку ходить решил Лёха, рассматривая своё новое приобретение у самолёта. И, как водится, он ошибался.

Он большим пальцем взвёл курок и кивнул Жан-Полю, вооружённому здоровенной палкой.

— Бежим.

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Лейтенант флота Фукс, к тому времени уже несколько лет служивший не столько флоту, сколько тихим и малопонятным интересам Его Величества, озвучиваемым Ми-6, пересёк Ла-Манш на одном из транспортных самолётов Королевских ВВС с тем лёгким недовольством, которое испытывает профессионал, когда работа начинается слишком спокойно. Самолёт шёл ровно, облака расходились покорно, зенитки молчали, и даже немецкие истребители не соизволили появиться на горизонте. Париж встретил его почти буднично, будто в Европе не рушился порядок вещей, и даже вывески на парижских министерствах приветствовали его спокойно и строго.

Фукс сошёл на аэродром с папкой в саквояже — с безупречными печатями Национальной галереи Лондона. Удостоверение Ми-6 лежало в подкладке кителя — там, где его и следовало держать: ближе к сердцу, но подальше от чужих глаз. Целый день он провёл в визитах, аккуратно расставляя английские интонации и французские комплименты, выслушивая пространные речи о судьбе цивилизации, о долге союзников и о том, что всё ценное давно и надёжно эвакуировано в замки Луары. Говорили об этом, словно лично выносили ящики на плечах, хотя было видно — в лучшем случае видели только списки.

Когда Фукс добрался до Лувра, он ожидал увидеть тишину и бюрократическую пыль. Вместо этого перед служебным входом стоял фургон ассенизаторов — с потёртыми бортами, облупившейся краской, сияющим мастером туалетных дел на борту и таким запахом, который не оставлял сомнений в его предназначении. Три фигуры в рабочей одежде двигались с той сдержанной точностью, которую трудно вытравить из профессиональных военных даже на пенсии.

Фукс задержал взгляд на их резиновых сапогах, на руках, на том, как один из них машинально проверил положение кобуры под курткой. Сантехники, ага.

— Трубопроводные войска, если точнее, — мрачно подумал Фукс.

Он оглянулся по сторонам и скользнул следом, словно это было самым естественным шагом на свете — сопровождать трубопроводные войска в храм искусства. Служебная дверь поддалась без усилия. Внутри было пусто и странно тихо. Вахтёр отсутствовал, будто ушёл на обед и забыл вернуться в собственную жизнь.

Фукс заглянул за угол и изогнул бровь, что в его мимике выражало крайнюю степень удивления.

На узкой кушетке лежал культурно связанный человек — краснолицый, с растрёпанными волосами, отчаянно извивавшийся и пытавшийся вытолкнуть кляп. Его ботинки ритмично били по деревянному основанию, создавая нервный аккомпанемент происходящему.

Фукс вздохнул, подошёл и аккуратно вытащил тряпку.

На него немедленно обрушился поток слов — быстрых, горячих, полных праведного гнева и изобретательной французской брани. Речь шла о трёх охреневших говночистах, о варварстве, о том, что культура гибнет не от пушек, а от идиотов в резиновых сапогах. Фукс слушал внимательно, слегка наклонив голову, сочувственно кивая и сопереживая музыкальности исполнения. Когда тирада иссякла, он вежливо кивнул, даже позволил себе лёгкое выражение сочувствия на лице — и так же спокойно затолкал носки на прежнее место во рту страдальца.

— Простите, — тихо и сочувственно произнёс он, — вы мне пока не нужны.

В его правой руке, почти без участия сознания, уже возник короткоствольный револьвер «Уэбли». Тяжёлый, надёжный, с характерной прямотой британской инженерной мысли, которая не терпит лишних украшений. Фукс проверил барабан, едва заметно щёлкнув механизмом, и направился дальше, туда, где пахло не только сыростью подвалов, но и приближающейся необходимостью стрелять.

Париж, казалось, по-прежнему жил своей внешней жизнью, а внизу, под сводами Лувра, начиналась совсем другая история.

Конец мая 1940 года. Подвалы Лувра, центр Парижа.

Анри вёл их всё глубже, туда, где Лувр переставал быть дворцом и снова становился крепостью. Коридоры постепенно сужались, камень грубел, потолки опускались, а пол под ногами переходил от аккуратной музейной плитки к сырой известковой крошке. Они петляли, сворачивали, проходили под низкими сводами, где штукатурка осыпалась целыми пластами и висела клочьями, словно старая шкура. В нишах валялись обломки ящиков, ржавые крюки, забытые тележки, пустые бочки, которые давно не знали ни вина, ни воды.

Эти стены помнили ещё Филиппа Августа, который в XII веке строил здесь крепость против англичан. Помнили Карла Пятого, превратившего суровую цитадель в королевскую резиденцию. Помнили, как Франциск Первый приказал снести донжон и начать строить ренессансный дворец. С тех пор наверху менялись династии, революции, режимы и министры, а здесь, под землёй, время просто оседало пылью.

И так редкие фонари остались позади, и теперь освещения вокруг не было. Собственно, уже лет пятьсот как не было.

Немцы шли осторожно. У Рота в руке был обычный армейский фонарь — массивный, металлический, с узким жёлтым лучом. Он освещал лишь несколько шагов вперёд, оставляя всё остальное в густой, неподвижной темноте.

Крюгер толкнул Анри в спину так, что тот едва удержался на ногах. Камень под ногами был скользкий, и смотритель споткнулся, ухватившись за стену.

— Быстрее, где картина? — коротко бросил немец.

Анри что-то зло ответил по-французски.

Рот без предупреждения пнул его под колено. Анри рухнул на каменный пол. Крюгер схватил его за воротник, прижал к сырой стене и поднёс пистолет к груди.

— Прямо сейчас ведёшь нас к картине. Или здесь и останешься.

Мюллер поднял оружие спокойно, без крика. В подвале стало тихо.

Анри сглотнул, перевёл дыхание и, не глядя на них, показал в сторону узкого прохода.

— Туда, — хрипло сказал он.

Сапоги снова зашуршали по пыли.

Мюллер тихо перекинулся несколькими словами с Крюгером и остановился.

Анри, которого Крюгер настойчиво подталкивал в спину, двинулся следом, спотыкаясь о неровности пола и шепча сексуальные пожелания захватчикам сквозь зубы.

И тут шедший замыкающим Рот замер.

Он прислушался, затем так же осторожно выглянул в коридор, откуда они только что пришли.

Выстрел разорвал тишину так, будто кто-то хлопнул прямо по ушам каждому участнику действия. Звук ударился о своды, отразился, раскатился по каменным кишкам Лувра. Пуля, визжа, несколько раз срикошетила от стен и унеслась в темноту.

На долю секунды стало совсем тихо.

А потом из той же темноты вспыхнула ответная вспышка, и грохнул выстрел — глухой, тяжёлый, как удар кувалдой по древнему камню.

Конец мая 1940 года. Подвалы Лувра, центр Парижа.

Лёха, ведомый Жан-Полем, доскакал до лестницы, ведущей вниз, и дальше они уже крались по плохо освещённой галерее подвала, забытой всеми богами и электриками сразу.

Свет ложился пятном, а дальше начиналась вязкая темнота, в которой легко могли скрываться немцы, англичане, французы и прочие ценители искусства.

На краю освещённого пятна Жан-Поль сунул руку в нишу, что-то там пошарил и вытащил старый фонарь. Чиркнул спичкой — в мутном окошке затрепетал тусклый огонёк, похожий на последнюю надежду честного человека.

Лёха покосился на фонарь и мрачно произнёс:

— Прямо идеальная мишень на стрельбище.

И на всякий случай он вытянул руку с фонарём вбок, насколько позволяла анатомия, стараясь, чтобы стреляли, если что, в инвентарь.

Через несколько минут они уже уверенно заблудились, свернув в боковой отнорок, который казался перспективным, но закончился тупиком, заваленным ящиками и каким-то антикварным хламом, который, возможно, пережил не одну революцию.

— Вот дерьмо, — слова из уст семилетнего мальчишки, осматривающего развалины истории в полутёмном туннеле, прозвучали шокирующе. — Это не сюда.

Они вернулись в основной ход, и именно в этот момент где-то впереди сухо треснули два выстрела.

Лёха прислушался и философски заметил:

— Не иначе как наши уже воюют с не нашими. Ты прячься за меня, а мы осторожно пойдём вперёд и попробуем спасти Анри.

Плох тот актёр, который не умеет из обычного и скучного пиз***ца сделать пиз***ц бодрый, деловой и почти вдохновляющий.

Жан-Поль хмыкнул.

— Ну, знаешь ли, Кокс… — произнёс мальчишка и исчез.

Просто растворился в темноте, как хорошо воспитанный француз в самый ответственный момент.

— Когда план идёт по звезде, всегда надо сказать что-нибудь многозначительное и бессмысленное, а потом исчезнуть, — подумал Лёха и осторожно двинулся в сторону выстрелов.

Где-то впереди, совсем рядом, снова треснул выстрел, и пуля противно свистнула у него над головой. Лёха инстинктивно нырнул в нишу и задел плечом ящик — один из тех, что они тащили.

Ящик с грохотом рухнул в проход, поднимая облако пыли.

На пару секунд наступила идеальная, звенящая тишина.

А потом из темноты раздалось по-английски:

— Шит! Фак ю!

— Сам ты шит! И фак ё селф тоже себе организуй, — не задумываясь ответил Лёха.

Снова наступила липкая пауза.

— Ты англичанин? На службе? — осторожно спросили из темноты.

— Австралиец. Лейтенант французских ВВС. А ты что за хрен, герой подземелий?

В темноте вспыхнул узкий луч фонаря и осветил валяющийся ящик.

— Лейтенант Фукс. Роял Нэви. Весь коридор у меня на прицеле. Не дури, я стреляю! Что в ящике?

Луч фонаря дрогнул, высветил угол ящика, металлические скобы, длинный скол на древесине.

— Свой линкор потеряли во французских подземельях? Я таки стесняюсь спросить, — с нервным смехом отозвался Лёха, удивляясь, в какой очередной дурдом он сумел вляпаться. — Так вы, мистер лейтенант, походите и посмотрите лично. И глядишь, уже я в вас симпатичных таких дырок понаделаю!

Ситуация осталась патовой.

Видимо, Фукс несколько секунд ещё колебался и заговорил уже другим тоном — официальным, почти церемониальным:

— Во имя Его Величества Короля. Как подданный Британской короны вы обязаны мне содействовать.

— Офигенно девки пляшут, — фыркнул Лёха. — С какого перепугу я оказался тебе обязан и вдруг стал должен помогать?

Где-то впереди глухо простучала очередь. Каменный свод отозвался эхом, словно подвалу тоже было не по себе.

— Я подхожу, не стреляйте.

Лёха задумался на полсекунды, потом постарался выпрямиться в низкой нише и громко крикнул:

— Валяйте, только без резких движений.

Из темноты появился стройный, высокий человек. Он хромал, слегка приволакивая ногу. Лицо его было освещено снизу фонарём, и от этого он выглядел как человек, собирающийся рассказывать страшную сказку.

Пуля прошла по касательной, содрав кожу с наружной стороны икры Фукса. Кость осталась целой, но кровь текла достаточно бодро, будто спешила устроить ему последний салют.

— Чёрт, зацепило, — констатировал Фукс, садясь на ящик.

— Повезло тебе, — буркнул Лёха. — Ещё сантиметр — и пришлось бы знакомиться с костылями, а то и с архангелами.

Пока Лёха туго затягивал повязку и ворчал что-то насчёт британских дурных привычек бегать под пулями, Фукс, бледный, но упрямый, опёрся рукой о ящик.

— Дай сюда свет, — процедил он сквозь зубы.

Он осторожно откинул крышку ящика. Дерево тихо скрипнуло, как будто тоже понимало важность момента. Внутри лежала рама, обёрнутая защитной тканью, аккуратно закреплённая. Фукс отогнул край ткани и посветил фонариком.

Женщина смотрела на них спокойно. Даже снисходительно. Будто всё происходящее — просто очередной неловкий эпизод в долгой истории человеческих глупостей.

Лёха невольно присвистнул.

— Вот это да. Ради вас, мадам, тут люди дырки в себе делают.

Фукс достал из внутреннего кармана открытку, подсветил её фонарём и сравнил.

— Оно? — он поднял глаза на Лёху и затем утвердительно кивнул: — Оно.

Следом он медленно достал из кармана удостоверение:

— Секретная служба Его Величества. Лейтенант Фукс-третий. Немцы охотятся за картиной, послали целую группу. Трое.

Он поднял глаза на Лёху.

— А я один. И, как видите, не в лучшей форме.

— Это мягко сказано, — заметил Лёха, оценивая повязку. — Вы сейчас скачете примерно как раненая в задницу корова на льду.

Фукс стоически проигнорировал сравнение.

— Ты же лётчик? Воюешь с нацистами?

— В меру сил, — пожал плечами Лёха. — Вообще-то я тут временно.

— У меня задание. Нужно спасти картину и вывезти её отсюда. Помоги задержать их минут на десять. Стреляй, пока есть патроны, а потом беги к выходу.

Лёха скептически посмотрел на тёмный коридор.

— Да, да. Я вас услышал. Совместный труд для вашей пользы, он объединяет.

Фукс полез во внутренний карман кителя и вытащил плотную пачку купюр.

— Вот деньги, чтобы ты мог исчезнуть из Парижа и перебраться через канал, — тихо сказал он. — Здесь тысяча фунтов.

Лёха прикинул. В пересчёте на франки — около ста восьмидесяти тысяч. Шесть новеньких «Ситроенов» или восемь-десять годовых зарплат приличного инженера. Не вилла на набережной Ниццы, конечно, но домик в пригородах Лазурного побережья — вполне. Или возможность ещё пару раз позволить себе крупно ошибиться в жизни.

Фукс сунул деньги ему в руку.

Лёха взвесил пачку, сунул её во внутренний карман комбинезона.

— Хорошо живёт Роял Нэви. Главное убедительно, лейтенант.

Фукс осторожно закрыл ящик, проверил повязку и попытался встать. Нога предательски дрогнула, но он удержал равновесие.

— Пять минут и сматывайся, — сказал он.

Фукс ковыляя, растворился в темноте коридора, аккуратно таща ящик.

— Пять минут — это вечность, — спокойно ответил Лёха и стал пробираться в другую сторону темноты коридора. — За это время можно успеть стать героем или покойником. А у меня там ещё смотритель и мальчишка.

Конец мая 1940 года. Подвалы Лувра, центр Парижа.

Пока Рот методично стрелял в любое подозрительное движение позади них, словно пытался перебить всех призраков французской истории разом, за поворотом, метров через тридцать, Мюллер вдруг завопил так, будто нашёл клад.

— Сюда! Оно тут!

Крюгер рванул вперёд, как спринтер на стометровке. В пляшущем свете фонаря из ящика глянула улыбка — спокойная, чуть насмешливая, сводящая людей с ума уже несколько столетий подряд. Даже в полутёмном подвале она выглядела так, будто знала что-то о каждом из них.

— А где этот полудохлый дед? — спросил Мюллер.

— Был с вами! — крикнул Рот, продолжая целиться в темноту, которая пока перестала стрелять в ответ.

— Хрен с ним. Уходим! Быстрее! — огрызнулся Крюгер.

Они быстрым шагом, пригибаясь, двинулись по коридору.

Навстречу мелькнула тень.

Рот дал короткую очередь. Каменные своды отозвались гулом. В ответ снова бабахнул выстрел.

В небольшой нише Лёха, прижавшись спиной к холодному камню, выстрелил в темноту несколько раз, полагаясь больше на звук, чем на точность. В ответ темнота разорвалась целой серией очередей.

— Суки! Откуда у вас столько патронов? — прошипел он.

Револьвер дал осечку. Он нажал на курок снова — пуля ушла в сторону противника. Ещё раз.

В следующий раз курок сухо щёлкнул вхолостую.

— Бл***ть… Патроны.

Лёха судорожно полез по карманам, нащупал несколько запасных и попытался затолкать упрямый патрон в крошечное окошко барабана.

— Да как это делается… — шипел он, имея дело с револьвером первый раз в жизни и в совершенно неподходящих для обучения условиях.

— У него кончилась обойма! Прикрой! — заорал Мюллер и рванул вперёд.

— Вот и писдец приближается, — подумал Лёха, видя, как из темноты на него несётся увеличивающийся силуэт.

И тут откуда-то сбоку высунулась палка. Спокойно и деловито. Прямо под ноги бегущему немцу.

Мюллер споткнулся так основательно, будто его внезапно уронили с полки. Он рухнул вперёд всем весом, как шкаф, который сначала долго думает, качается, а потом решительно валится, с глухим деревянным вздохом. Пыль поднялась облаком, и в этом облаке он перекатился по полу, теряя достоинство вместе с оружием.

Автомат вылетел из его рук, описал красивую дугу и с лязгом проскользил по камню.

— Кокс! Сюда! Быстрее!

Лёха не стал уточнять деталей. Он на ходу влепил пинка распластавшемуся немцу и буквально нырнул в узкий лаз.

Дальше он полз на четвереньках за Жан-Полем, проклиная всё на свете, включая архитекторов Лувра, немецкую пунктуальность и французский револьвер.

Колени скребли по камню, пыль лезла в глаза, а где-то за спиной гремели голоса.

Через минуту они вывалились в соседний коридор, перевели дух и, не сговариваясь, рванули к выходу.

Минут через пять из Лувра вышли три помятых сантехника в рабочих комбинезонах. Их лица и комбинезоны выражали профессиональную усталость людей, которые много и долго боролись с канализацией.

В качестве английского привета они обнаружили проколотую шинку своего грузовичка.

Этим вечером парижане могли наблюдать картину, как работники коммунальных служб бегут из центра города на спущенных шинах и с отчаянной скоростью.

Хотя Париж в те дни видел и не такое, в городе мгновенно стала нарастать паника.

Конец мая 1940 года. Выставочный зал Кронпринцпалас, центр Берлина.

Выставка изящного искусства открывалась в Кронпринцпалас с тем размахом, который в Берлине умели придавать любому событию. Мрамор блестел, паркет скрипел от важности, а воздух был пропитан смесью лака, духов и политического честолюбия.

Все постарались угодить фюреру.

Почти рядом, вдоль главного зала, стояли задрапированные стенды — от Люфтваффе, от СД, от Партии. У каждого стенда важно прохаживались функционеры. В серых мундирах, в чёрных мундирах, в коричневых мундирах. Все они сдержанно улыбались и с откровенным превосходством поглядывали на соседей.

Ведь именно им удалось утереть нос конкурентам. В самые последние минуты перед открытием они доставили нечто совершенно эксклюзивное. Что именно — держалось в строжайшей тайне. Секрет был такой плотности, что казалось, его можно резать ножом и подавать с гарниром.

Фюрер прошёл по выставке медленным шагом человека, которому принадлежит не только зал, но и сама Германия вместе с любым представлением о прекрасном. Пожал руки. Кивнул. Задержался у нескольких стендов — и рядом стоящие чиновники немедленно записали это в блокноты как исторический жест.

Потом он поднялся на трибуну.

Речь была короткой. Минут на сорок.

Он говорил о судьбе германской нации, о высокой миссии искусства, о том, что истинная красота обязана служить народу. Немецкому народу. И надо отдать должное — в ораторском искусстве, в умении заводить толпу ему нельзя было отказать. Он умел заставить даже колонны слушать, затаив дыхание.

Собравшаяся публика ловила каждое слово так жадно, будто это были не слова, а откровения Всевышнего.

И вот наконец он повернулся к задрапированным стендам. Зал затаил дыхание. Фюрер вальяжно махнул рукой.

Тяжёлые портьеры плавно соскользнули вниз, открывая жителям рейха доступ к прекрасному.

Рейх затаил дыхание.

Не на мгновение — на несколько долгих, абсолютно неполитических секунд.

Со стендов, из-под трёх разных ведомственных гербов, одинаково спокойно и загадочно, фюреру улыбались.

Три Моны Лизы.

И в этих улыбках было что-то такое, что не смог бы описать ни один искусствовед.

— Ну наша то, лучше всех! — гордо произнес Геринг, улыбаясь шокированному Розенбергу.

16 июня 1945 года. Лувр, центр Парижа.

Забежав изрядно вперёд, мы приоткроем завесу будущего уважаемому читателю.

Сегодня, 16 июня 1945 года, Анри Дюваль, смотритель Лувра, стоял в стороне и улыбался, как умеют улыбаться люди, знающие правду и никому её не собирающиеся рассказывать.

Его Мона Лиза — единственная и неповторимая — вернулась на своё место.

Официально — она была вывезена ещё в августе тридцать девятого. Специальный ящик, печати, замок Шамбор, потом Шовиньи, Монтобан, Монталь. История героическая и полная трагизма. Немцы добрались до «луврской Моны Лизы» в сорок третьем, союзники потом нашли её в шахтах Альтаусзее среди вагонов с похищенным искусством в сорок пятом. Всё логично.

Что лежало в том ящике Лувр будет отказываться коментировать ещё очень долго.

Очень приличная копия. Почти вызывающе хорошая. Работа кого-то из учеников Леонардо — тот же мягкий взгляд, та же полуулыбка, то же обещание тайны. Немцы охотились за ней и в итоге настигли её, обладали ею и затем прятали её. И были совершенно уверены, что владеют сокровищем. Она будет долго висеть в коридоре около кабинета директора под табличкой «Экспонат № 265».

Настощая же работа Леонардо скромно пряталась за криво прибитой полкой в каморке смотрителя в подвалах Лувра.

Анри помнил ту ночь до мелочей.

Пять копий, организованных Мадлен, перестрелка, неммецкие диверсанты, угрожающие оружием. Австралийский лётчик, который умудрился ввязаться в бой в подземельях музея, как будто это была его обычная жизнь. Жан-Поль — тогда ещё семилетний мальчишка — дрожа от возбуждения и страха одновременно, спас лётчика, который в итоге спас картину.

Они нашли тогда Анри почти без сознания.

И потом лётчик заперся в его туалете минут на двадцать. Анри уже всерьёз прикидывал, не стоит ли взяться за револьвер — мало ли что там творится за запертой дверью.

А Лёха в это время, сидя на унитазе на каком-то минус втором уровне истории, заметил, что полка напротив висит как-то подозрительно криво.

Он встал, подтянул штанишки, постарался поправить её, а затем с усилием вообще отодвинул в сторону.

И замер.

Перед ним в нише висела она.

— Простите, мадам, за мой внешний вид, — пробормотал он, стоя в положении, далёком от парадного. — Я как-то не рассчитывал быть представленным вам на столь высоком официальном приёме.

Выйдя, лётчик улыбаясь порекомендовал Анри прибить полку покрепче. В тот же вечер мадам переехала в ещё более далёкие подвалы Лувра.

Теперь она снова висела в своём зале номер 711. Спокойная. Сдержанная. С той самой улыбкой, которая пережила революции, войны и похищения.

Анри смотрел на картину и думал, где же теперь этот сумасшедший лётчик.