700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 20 Фея летающего домика

26 мая 1940 года. Военный кабинет под Уайтхоллом, центр Лондона, Великобритания.

В подземных залах Военного кабинета под Уайтхоллом, в самом центре Лондона, не было ни окон, ни ветра, однако казалось, что вместе со свежими сводками этот воображаемый ветер сдувает с карт саму Францию. Тусклый электрический свет, карты на стенах и чернила, едва успевающие высыхать, — всё говорило о том, что Францию, а следом и Британию от полного разгрома отделяют всего несколько ударов сердца.

У карты собрались высшие руководители страны, те, кто ещё вчера спорил о том, «кто виноват», а сегодня были вынуждены заняться куда более неприятным вопросом — «что делать?».

Первый морской лорд адмирал сэр Дадли Паунд держал руки сцепленными за спиной и смотрел на узкую полоску побережья возле Дюнкерка так, словно мысленно измерял её линейкой.

Чуть в стороне молча страдал генерал сэр Джон Дилл, начальник Имперского генерального штаба, с видом человека, которому только что сообщили, что его армия превратилась в географический объект. Все триста тысяч человек — с техникой, снаряжением и надеждами. Вся британская сухопутная мощь. Другой у Британии просто не было.

Черчилль слушал. Молча. Сигара роняла пепел прямо на север Франции, словно пытаясь скорректировать линию фронта.

Паунд заговорил первым:

— Флот сможет снять войска с побережья. Не за один рейс и не без потерь. Но если начать немедленно, шанс есть.

Он произнёс это без драматизма — как бухгалтер, сообщающий, что банкротства можно избежать, если быстро толкнуть всё имущество, сдать в рабство персонал и не задавать лишних вопросов.

Рамсей, адмирал, отвечающий за флот в Ла-Манше, добавил:

— Придётся использовать всё, что хоть как-то держится на воде. Эсминцы, транспорты, паромы. Часть придётся реквизировать. Придётся бросить клич и обратиться к владельцам частных судов. Яхты, рыбацкие баркасы — всё, что способно идти по воде, должно идти к Дюнкерку.

В этот момент Британия начала превращаться в морскую коммунальную службу спасения.

— Мы обеспечим прикрытие, — высказался Даудинг из Истребительного командования. — Но каждый самолёт, потерянный во Франции, — это самолёт, которого не будет над Британией. Нам нужны все наши машины тут.

Эта фраза звучала спокойнее, чем требовала ситуация, и именно поэтому была опасно убедительной.

Секретарь бесшумно положил на стол свежую шифровку, генерал Дилл пробежал глазами несколько строк и, не повышая голоса, прочёл:

— Бельгийское командование исчерпало возможности сопротивления, решение о капитуляции принято, официальное объявление возможно в течение нескольких суток.

Северный фланг их войск теперь существовал только на бумаге.

Черчилль медленно стряхнул пепел с сигары и произнёс спокойно, почти устало:

— Значит, завтра у нас будет на одну страну меньше — и на одну проблему больше.

В комнате стало тихо.

В углу сидел лорд Галифакс. Он аккуратно, почти деликатно, напомнил о возможности «прояснить позицию Италии». Все поняли, что речь идёт не о погоде в Риме, а о сепаратной сделке с Гитлером через макаронников.

Черчилль стряхнул пепел с карты на пол.

«Триста тысяч наших солдат. И ещё какое-то количество французов, голландцев, бельгийцев и прочего сброда», — раздражённо подумал он.

Премьер-министр, человек заметной комплекции, кряхтя поднялся со своего места.

— Господа, — произнёс Черчилль, — мы не станем обменивать армию на обещания мистера Гитлера.

Пауза оказалась длиннее и напряжённее, чем хотелось.

— Подготовьте эвакуацию.

Без этих трёхсот тысяч Британия оставалась не героической, а просто безоружной. А оставаться безоружной Британия категорически не планировала.

Конец мая 1940 года. Оружейный магазин «Aux Armes de France», улица Риволи, Париж.

Вывеска висела над дверью с 1888 года — чугунная, литая, с перекрещёнными ружьями и лавровыми ветвями, чуть тронутая парижской ржавчиной. Когда-то она означала надёжность и достаток. Теперь — ещё и упрямство. Хозяин держал торговлю, несмотря ни на что.

Лёха толкнул тяжёлую дубовую дверь. Колокольчик звякнул негромко, но как-то настороженно, будто заранее спрашивал, сюда ли ты пришёл.

Внутри пахло ружейным маслом, кожей и тревогой, замешанной на деньгах.

Помещение тянулось вглубь, как старый ангар, но витрины уже не ломились от изобилия. Стеллажи выглядели аккуратно, но чуть пустовато. Там, где раньше стояли ряды пистолетов, теперь оставались одиночные экземпляры, расставленные так, будто их специально раздвигали, чтобы создать иллюзию богатства.

Патроны лежали в витрине тонкими стопками, по две-три коробки. Раньше здесь стояли целые пирамиды.

Война оружейный бизнес не убила окончательно, но основательно переделала его.

Теперь продавали не всё подряд и не всем подряд.

За прилавком стоял типичный француз: усы стрелочками, пенсне, крахмальный воротничок и взгляд человека, который последние месяцы чаще думает о закрытии, чем о прибыли.

— Добрый день, месье, — сказал он вежливо, но сразу скептически посмотрел на помятую форму. — Чем могу служить?

Лёха подошёл к витрине с пистолетами.

Стекло было вымыто до блеска. Под ним — аккуратный ряд: пара французских MAB, старый «Лебель», даже американский револьвер «Смит энд Вессон», выглядевший здесь как турист без визы.

Лёха достал свой Кольт.

Хозяин прищурился, потом аккуратно взял пистолет, рассмотрел его, положил на прилавок и стал листать толстую книгу учёта.

— Так… так… — пробормотал он. — Да… Это наш. Вот. Отправляли по предписанию месье Кольтмана… Австралия… — Он поднял глаза и выдержал паузу. — Вы Алекс Кокс?

— Он самый.

Настроение хозяина заметно улучшилось.

— Прекрасный экземпляр, месье. Хотите продать? Трудные времена? За такой сейчас пол-Парижа душу бы продало…

— Прикупить и обменять. «Браунинги» у вас есть?

Хозяин даже не сразу ответил. Сначала посмотрел на Лёху внимательнее. Потом — на его форму, следом на Кольт, потом — на саквояж.

— Какие именно, месье? — осторожно уточнил он.

Лёха прищурился:

— Хорошие, новые и за наличные, — усмехнулся наш герой.

Хозяин посмотрел на Лёху уже несколько другими глазами, помолчал секунду и кивнул:

— Подождите, месье.

И исчез за служебной дверью. Его не было минуту, затем вторую. Лёха уже начал подозревать, что его аккуратно забыли, когда хозяин вернулся с кожаным чехлом.

Положил его на прилавок и тихо сказал:

— Это не для витрины.

Внутри лежал Browning HP — тёмный, без показной красоты, очень похожий на его прошлый, утраченный в Китае.

— Бельгийское производство, FN Herstal, тридцать восьмой год. Ещё довоенная партия. Таких почти не осталось, — сказал хозяин уже тише, со вздохом. — Армия выгребает всё подряд. Четыре тысячи франков, месье.

Цена была откровенно жлобская, настоящая военная цена.

Лёха не стал торговаться, решив, что это инвестиции в безопасность от группы немецких и английских спонсоров. Он положил пистолет на прилавок, открыл саквояж и отсчитал требуемую сумму, вызвав удивлённый взгляд хозяина.

Тот на секунду задумался.

— У нас есть ваши данные, месье Кокс, для офицеров и тем более лётчиков можно пойти навстречу, — сказал он и наклонился ближе. — И… для вас, взамен вашего Кольта, я могу добавить патронов. Десять пачек по двадцать штук. Больше — нельзя. Нас очень жёстко проверяют.

Они спустились в подвальный тир. Несколько выстрелов. Потом ещё несколько. Пистолет сидел в руке так, будто его подбирали по слепку ладони. Тринадцать патронов в магазине — это уже разговор. Спуск чистый, отдача ровная. Почти как старый. С табличкой от Ворошилова. На секунду Лёху накрыла ностальгия.

Вернувшись наверх, Лёха выложил ещё и револьвер. Блестящий, слишком аккуратный, почти из другого времени.

Хозяин посмотрел на него укоризненно.

— Мсье… за такой ещё и приплатить придётся.

— Ну подарите кому-нибудь стоящему, — усмехнулся Лёха.

Выходя на улицу Риволи, он подумал, что Париж прекрасен даже в преддверии катастрофы.

26 мая 1940 года. Аэродром недалеко Сен-Мартен-ла-Кампань, 100 км западнее Парижа, Франция.

Бостон заходил на аэродром — травяное поле под Сен-Мартен-ла-Кампань. Колёса коснулись земли, самолёт несколько раз подпрыгнул на неровностях, проскакал по полосе, будто сомневался в решении приземляться именно сюда, и, покачиваясь, зарулил к ангару. И тут выяснилось странное: «Бостонов» здесь больше не было. Оказывалось, что ещё вчера пришёл приказ — машины срочно перебросили километров на сто южнее, под Блевиль.

Сам аэродром, как и всё французское командование авиации — да и, похоже, вся армия — пребывал в состоянии организованного недоразумения. Люди бегали, машины заводились и глохли, приказы носились быстрее самолётов. Собственно, и самолётов пока не было, зато ходили слухи, что сюда перекинут истребители из Нормандии.

— Слышали? В Париже объявили об отстранении пятнадцати генералов. Оказались предателями! И у нас новый главнокомандующий — генерал Максим Вейган. Что говорят в столице? — допытывались техники, узнав, что экипаж только что был под Парижем.

Ничего нового, кроме хаоса и неразберихи из Ле-Бурже, Эмиль с Лёхой сообщить не смогли. О собственных приключениях Лёха распространяться благоразумно не стал, как и о пяти тысячах фунтов — сумме почти астрономической, аккуратно обменянной из франков и спрятавшейся на дне саквояжа.

К удивлению экипажа, их без лишних разговоров заправили.

— Всё равно летать некому. Лишь бы немцам не досталось, — философски заметили интенданты.

А вот накормить не смогли — кухня уже начала свой стратегический бег куда-то на юг.

Слопав по бутерброду и запив это чем пришлось, они снова поднялись в воздух. Через двадцать пять минут Бостон приземлился среди таких же машин на поле под Блевилем — примерно в ста километрах к югу от Парижа.

— Ну что сказать — Блевиль он и есть Блевиль, полный французский Блевиль! — философски заметил Лёха, вылезая на крыло и приготовившись общаться с новым авиационным начальством.

26 мая 1940 года. Аэродром недалеко от городаБлевиль, 100 км южнее Парижа, Франция.

Жизель Жюнепи хотела в авиацию не из каприза и не ради фотографии в газете. Она просто не видела для себя другой жизни. Ещё в тридцатые годы она получила гражданский диплом пилота и летала с тем спокойствием, с каким другие ходят пешком. Самолёт для неё не был романтикой. Он был её инструментом.

Когда весной 1940 года появился закон, позволявший женщинам вступать в ВВС как вспомогательному персоналу с перспективой стать пилотами, Жизель пришла добровольно защищать свою любимую Францию. В Бордо-Мериньяк её направили на подготовку вместе с Элизабет Лион и Мари-Адель Лейде.

Из троих только Лион смогла пройти по формальным требованиям — транспортная лицензия и сто часов налёта. Жизель налёта не добрала. Закон был новенький, но арифметика — старая. Женщинам в авиации не место.

К штурвалу её не допустили.

Она не хлопнула громко дверью. Она осталась.

Её направили в группу бомбардировочного командования II/19 — переучиваться на новые американские DB-7 «Бостоны» — штурманом. В нос самолёта — к крошечному столику с картами, транспортиром и карандашом. К ветру, поправкам на снос, расчёту времени и высоты. К тем самым цифрам, без которых даже самый смелый пилот летит исключительно в сторону «примерно туда».

Жизель была маленькой, худенькой, почти хрупкой на вид. Чёрная копна непослушных вьющихся волос вечно норовила вырваться наружу, поэтому она стригла их коротко и безжалостно, а остатки упрямо запихивала под шлемофон. В форме и ремнях «Бостона» она казалась ещё меньше, почти ребёнком — но стоило ей открыть карту и начать считать курс, и становилось ясно, что в этой хрупкой фигуре уместилось куда больше твёрдости, чем во многих широкоплечих пилотах.

Она летала с Элизабет Лион. Лион держала ручку управления, Жизель командовала и выдерживала направление. Работали ровно, без сантиментов и без разговоров о правах женщин. В воздухе нет гендерных дискуссий. Там есть высота, курс и остаток топлива.

В тот вылет всё шло как обычно — спокойно и даже скучно, пока снизу вдруг не проснулась немецкая зенитка.

Сначала хлопнуло где-то рядом. Потом ближе. А потом по фюзеляжу простучали осколки, будто самолёт внезапно попал под дождь из гвоздей. «Бостон» дёрнулся, закашлялся мотором и явно дал понять, что ему это развлечение не понравилось. Лион тянула машину домой, как обиженную лошадь — упрямо, осторожно и с уговорами.

Посадка вышла резкой и грубой, и совершенно не в её стиле.

У Лион оказалась рана в плече и сотрясение остатков мозга внутри черепной коробки, как выразился врач-шовинист.

Остался одинокий самолёт с несколькими пробоинами, с одиноким штурманом, по совместительству числящимся командиром.

Жизель бегала, убеждала, грозилась, плакала и никого не могла убедить.

Она в расстройстве залезла в свою кабину с планшетом под мышкой, спокойная, почти невозмутимая, и устроилась там, свернувшись в клубочек, с трудом сдерживая слёзы. Пилотов хватало, а вот боеготовых машин — нет. Фронт требовал машины в воздухе, а не разговоров на земле, и её «Бостон» застрял в самом дальнем конце списка на ремонт и обслуживание.

26 мая 1940 года. Аэродром недалеко от города Блевиль, 100 км южнее Парижа, Франция.

По обшивке «Бостона» вдруг громко постучали — так, будто самолёт собирались арендовать на свадьбу, а не чинить.

— Тук-тук! Есть кто дома? — раздался весёлый мужской голос.

— Дома никого нет, — тихо и зло прошипела Жизель.

Люк приоткрылся, и в проёме появилась вихрастая голова молодого человека. Голова сначала осмотрела кабину вперёд, затем осторожно покрутилась влево, вправо и наконец заметила сжавшуюся в кресле Жизель.

Лицо тут же расплылось в улыбке.

— О! Кто посмел обидеть фею летающего домика? — радостно произнесло вихрастое недоразумение с заметным акцентом.

Жизель всхлипнула. Серьёзно ответить на такое было невозможно. Тем более глядя на это смеющееся, совершенно неуставное лицо, которое явно не собиралось воспринимать войну как повод для трагедии.

Она попыталась нахмуриться, но вместо этого улыбнулась сквозь слёзы.

— А вы вообще кто?

Голова на мгновение задумалась.

— Временно исполняющий обязанности спасителя фей. По совместительству пилот, подозреваю именно этого пепелаца. Если, конечно, у нас есть куда и на зачем лететь.

В кабине стало неожиданно светлее.

Непонятно, как так получилось, но уже через несколько минут Жизель бегала хвостиком за Коксом — так, оказалось, зовут этого австралийца, — по-хозяйски осматривающего машину, и откровенно ябедничала на всех и вся, вываливая все свои накопившиеся девичьи обиды.

А вечером Кокс, совершенно в мужском стиле, устроил пьянку с механиками. Жизель злилась, шипела и делала выводы о вечном. Все мужики одинаковые и думают только про выпивку. А когда его твёрдая рука в финале вечера вроде как случайно проверила на прочность её ягодицы, стало ясно, что не только про выпивку. Но вывод окончательно оформился в её голове:

— Все мужики козлы!

Зато утром же произошло необъяснимое.

Кокс каким-то фантастическим образом сумел построить механиков, и вокруг её самолёта началась деловая суета. Сам он облачился в грязный комбинезон и полез в самые тёмные, масляные и проклятые углы машины.

А чего стоило одно его «выставление опережения зажигания»⁈

— Правый движок детонирует. Опережение ранее, — спокойно и даже радостно инструктировал Кокс механика.

Они спорили до хрипоты, пока мотор в итоге не зарычал так, как устроило Кокса. Вряд ли кто-нибудь ещё смог бы выжать из техслужбы больше.

А Жизель, спасая свою филейную часть, в тот вечер благоразумно смылась в комнату пораньше.

И через пару дней её самолёт уже выкатывался на взлёт, что было в её понимании сродни чуду.

29 мая 1940 года. Аэродром недалеко от города Блевиль, 100 км южнее Парижа, Франция.

Она изо всех сил старалась показать, что здесь командир экипажа именно она. Для надёжности даже объединила свои женские хитрости с Жан-Мари, стрелком — их третьей девочкой и неофициальной невестой командира их эскадрильи. Вдвоём они выстраивали тонкую стратегию влияния, взглядов и демонстративных распоряжений.

Кокс не спорил. Он только смеялся и почтительно кивал:

— Как прикажешь, о моя фея летающего домика!

Механики слушали Жизель, уверенно кивали и со всеми своими странными, скрипящими и пахнущими керосином вопросами стабильно шли к Коксу. И решали их тоже с ним.

Не сразу, но, услышав про Бастинду, Жизель насторожилась, а потом поняла, что австралиец бессовестно перефразирует «Волшебника из страны Оз»! Ну и нахал!

Она уже собиралась поставить его на место, когда он после первого пробного вылета просто спросил:

— Ты бомбила с бреющего?

Вопрос застал её врасплох.

А дальше начались настоящие чудеса.

Он — лётчик, водитель телеги и по совместительству ходячая катастрофа — совершенно серьёзно рассказывал ей, как считать упреждение и как правильно заходить на цель с бреющего. Рисовал траектории, считал скорость, ветер, высоту, будто речь шла не о сумасшедшем самоубийстве, а о контрольной работе по баллистике.

Она нахмурилась.

— Зачем вообще бомбить с бреющего? Это же опасно!

Он усмехнулся, чуть прищурившись, словно видел уже что-то своё, далёкое.

— Немецкие зенитчики прекрасно сшибают цели на высоте, да и их «мессеры» наловчились. А у меня большие планы на после войны.

Кокс, как выяснилось, обладал редким и крайне полезным талантом — умением добывать нужные вещи в местах, где их официально не существовало.

Откуда у него появились четыре практические чушки, никто толком не понял. Версий ходило много. По одной — он выменял их на сигареты. По другой — на коньяк. По третьей — на то и другое, а потом вежливо попросил и так играл своим модным «Браунингом», что отказывать стало неловко.

Как бы то ни было, чушки нашлись.

Потом он каким-то образом договорился с командиром эскадрильи. Как именно — тоже осталось тайной. Командир после разговора выглядел слегка растерянным, но почему-то дал разрешение на тренировочный вылет.

И вот они уже летели на пробное бомбометание.

Жизель нервно приникла к прицелу и считала секунды, высоту и расстояние, Кокс насвистывал что-то неприлично жизнерадостное в наушниках, а чушки унеслись вниз с таким видом, будто сами давно мечтали проверить, как там у земли с твёрдостью характера.

С третьего раза результаты оказались вполне приличными. Даже слишком. Они разнесли в пыль заброшенный домик на краю поля, служивший Коксу учебной целью. И у домика тут же нарисовались хозяева. Правда после общения с тем же Коксом они долго трясли ему руки и кланялись. Кланялись! В Республиканской Франции! Ужас и позор!

Экипаж уже начал осторожно радоваться собственной меткости, когда их, не дав толком отдышаться, выдернули на командный пункт.

Командир их третьей эскадрильи, капитан Болфан (Bollefont) — почему его фамилия вызывала такую искреннюю радость Кокса, Жизель не поняла — ждал их там с выражением лица человека, которому только что сообщили, что праздники отменяются и навсегда.

Он посмотрел на них, как врач на пациентов перед уколом, и мрачно осчастливил новостью:

— Господа. Вся группа. Все наши четыре летающих самолёта, завтра идут через пол-Франции бомбить немецкую артиллерию под Дюнкерком.

Он сделал паузу, чтобы информация успела причинить боль.

— Командование обещает британское истребительное прикрытие над целью.

Кокс на секунду задумался, потом тихо и оптимистично пробормотал:

— Ну… зато посмотрим страну с высоты. Некоторое время уж точно!

Жизель посмотрела на него так, будто собиралась лично выбросить его вместе с бомбами из самолёта, парашют нахалу в её мечтах явно не полагался.