700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 13 Четыре бомбы для Дюнкерка

22 мая 1940 года. Пригороды города Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Эрвин Роммель, в настоящее время командир 7-й танковой дивизии, вышел на улицу и остановился, глядя в никуда.

Бывший командир батальона охраны «Фюрербеграйтунг», отвечавшего за личную безопасность Гитлера, он получил эту должность по прямой и личной протекции. Факт, который вызывал недоумение, кривые усмешки и тщательно скрываемое раздражение у кадровых танкистов старой школы. У тех, кто был танкистом ещё до того, как это стало модным, и у кого список предков с приставкой фон был длиннее, чем сводка потерь за прошлую кампанию.

Роммель не курил. Во всяком случае, не сейчас. Он просто стоял и смотрел. На штабные бронетранспортёры, уставшие не меньше людей. На развёрнутую метрах в ста кухню танкового батальона, откуда тянуло дымом, жиром и чем-то удивительно вкусным. На колонну снабжения, ползущую где-то вдалеке и везущую то, без чего даже самый гениальный блицкриг превращается в пешую прогулку, — боеприпасы и горючее.

За всё надо платить. И за высочайшее доверие — особенно. Не словами и не правильной биографией, а результатом. Победами. Желательно быстрыми.

Его стиль был прост и опасен. Он всегда был впереди. Там, где шумно, плохо видно и ещё хуже думается. Он руководил танками почти напрямую, голосом и присутствием, и этим сводил с ума как противника, так и собственные штабы. Для пропаганды он подходил идеально. Молодой. Храбрый. Генерал из народа. Живой символ блицкрига.

Вожди купаются в победах. Вот уже десять дней — одиннадцать, Роммель машинально поправил сам себя, — он гнал дивизию вперёд и вперёд, потому что останавливаться означало дать врагу время подумать, сгруппироваться и ударить в ответ.

Они выстояли. Он всё ещё не до конца верил в это.

Вчера его дивизия нарвалась на встречный удар британских танков. И в какой-то момент у него внутри что-то неприятно провалилось. Он тут же разозлился на себя за это ощущение. И именно это разозлило сильнее всего.

Его тридцатисемимиллиметровые пушки не смогли сделать почти ничего. Они сбивали прицелы, рвали обвес, царапали броню, но остановить не могли. Медлительные, неуклюжие, но упрямо ползущие вперёд «Матильды».

В критический момент Роммель, не раздумывая, приказал приданным зенитчикам Люфтваффе развернуть свои восьмидесятивосьмимиллиметровые орудия на прямую наводку против танков. Задача была для них непривычной, но приказ боевого генерала — тем более такого, как Роммель, — был выполнен без обсуждения.

Потом ему позвонил сам Рихтгофен, командир корпуса Люфтваффе, и, смеясь, двусмысленно пошутил, что им с Гудерианом пора формировать свои полки противотанковых зениток.

После боя он насчитал больше сорока подбитых немецких танков, оказавшихся бесполезными против бронированных англичан.

Наверх он доложил: «Противник контратакует при поддержке нескольких сотен танков с юга и юго-запада», — вызвав панику у высшего командования.

— Хер генерал! С юга замечена попытка атаки французских танков. Разрозненная и, откровенно говоря, несмелая, — сзади подошёл Зигфрид Вестфаль, начальник штаба 7-й танковой дивизии. — Наши пехотные подразделения держатся уверенно. По сравнению со вчерашним бегством дивизии СС «Мёртвая голова»…

— Зигфрид, оставьте, — перебил его Роммель, не повышая голоса. — Мы всё это видели. И понимаем ваше раздражение. И даже разделяем его. Подготовьте наш рапорт. С аккуратной, повторяю, аккуратной критикой их действий. Нам незачем открыто ссориться с СС.

Он чуть повернул голову, не отрывая взгляда от дороги, по которой тянулась колонна снабжения.

— Но у них была своя война, а у нас — своя. Они отступили, потому что не знали, что делать дальше. Мы идём вперёд, потому что не собираемся останавливаться. И это единственная разница, которая сейчас имеет значение.

Вестфаль кивнул, но не сразу.

— Противник действует осторожнее, чем вчера.

За всё приходится платить. Особенно за доверие фюрера.

Сейчас Роммель позволил себе минуту паузы и просто стоял, глядя на деловой пейзаж войны — полевые кухни, колонны снабжения, размеренное движение тыла, без которого не бывает ни скорости, ни побед.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

«Бостон» плавно, почти лениво наклонил нос к земле, заходя на тыловую колонну, раскорячившуюся на дороге, как растянутая гусеница, не решившая, в какую сторону ползти.

— Кокс! Давай триста метров! Это минимум высоты, что есть на прицеле! — взорвался в шлемофоне возбуждённый голос штурмана. — И триста километров скорости! Иначе хрен знает куда попадём!

— Если мы вообще куда-то попадём, — добавил он уже тише, бурча себе под нос.

Не так он представлял своё первое бомбометание. Их учили летать красивым и ровным строем, с высоты, недосягаемой для зениток, и под прикрытием истребителей. Ровная линия горизонта, аккуратные отметки на карте, цель, неторопливо заползающая в прицел. И море времени.

А тут — триста метров, вся немецкая зенитная артиллерия под тобой, мелькающий пейзаж и безумный пилот, смеющийся позади.

— Мы зайдём медленно и печально, — спокойно ответил пилот, и «Бостон» послушно сбросил газ, выравниваясь и переходя на горизонтальный и прямолинейный полёт.

— Кокс! — штурман на секунду оторвался от прицела и прилип к остеклению. — Смотри, выше нас, впереди по правому борту, группа самолётов.

— Давно вижу. Восемьдесят седьмые. «Юнкерсы». Хана английским танкам, — с сожалением протянул пилот. — Эх, нет у нас пушек в носу, кроме твоей пукалки.

Штурман на мгновение аж потерял дар речи и недобро подумал: «Ну точный псих. Истребитель проклятый, и тут, на бомбардировщике, ему атаковать нужно. Пушки ему в носу подавай».

— Влево пять. Ещё чуть. Держи так. На курсе. — Эмиль мгновенно вернулся к своей основной профессии и прилип к прицелу.

Высотомер замер, дрожа на трёхстах метрах высоты. Скорость подошла к отметке — триста — и тоже впала в спячку. Цель в сетке прицела больше не прыгала, а неслась ровно навстречу, как по линейке.

Колонна росла в окуляре. Машины, бочки, грузовики, полоска дороги. Всё вырастало на глазах и было слишком близко, слишком живо, слишком реально.

Самолёт с рёвом двигателей заходил на цель.

— Три… два… один… сброс! — вслух считал Эмиль, впервые в жизни нажимая на электросбрасыватель этой боевой математики.

Самолёт чуть вздрогнул. Три бомбы дисциплинированно ушли вниз — он это почувствовал всем телом.

— Чёрт! Одна не сошла! Отказ!

Он дёрнулся, едва не ударившись лбом о прицел. В кабине стало тесно и жарко. Руки сами метнулись к аварийному механическому сбрасывателю.

Вот только сейчас, почему именно сейчас, она решила застрять.

— Да пошла ты…

Эмиль схватил рукоятку и со всей накопленной за учебные месяцы нежностью резко рванул её на себя.

Хрясь!

Самолёт ещё раз ощутимо дёрнулся. Что-то металлическое под брюхом дрогнуло, потом сорвалось.

— Пошла! — выдохнул он.

Четвёртая бомба нехотя оторвалась и отправилась в свободный полёт вслед за товарками, как запоздавший ученик, который всё-таки решил, что сегодня стоит посетить школу.

— Лейтенант! — раздался сзади взволнованный голос Анри.

Он почему-то всегда обращался к Коксу по званию, хотя по уставу докладывать следовало Эмилю. Но как-то само собой вышло, что старшим в экипаже оказался новенький австралийский пилот. Видимо, по степени отваги и безрассудства.

— Сзади слева, высоко! Вижу до десятка истребителей!

В кабине стало очень тихо.

— Немцы? — коротко спросил Эмиль, не отрывая взгляда от колонны прямо под ними.

— Да, похожи на них. Пока далеко и не видно.

— Прекрасно, — спокойно ответил пилот. — Значит, господа, сегодня у нас насыщенная культурная программа.

22 мая 1940 года. Пригороды города Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Роммель уже почти убедил себя, что кризис позади. Он стоял, глядя на умиротворяющий пейзаж тыловой суеты: колонны снабжения, его аккуратно расставленные и замаскированные штабные бронетранспортёры, кухню, дымящую по всем правилам, и выстроившийся на обед личный состав танкового батальона. Всё правильно работало, всё двигалось, всё было на своих местах.

Особенно успокоила его взор лениво проплывшая в паре километров эскадрилья пикировщиков. Юнкерсы шли красиво, ровно, как на параде. Всё-таки, надо признать, Люфтваффе образцово выполняло свои обязанности, добродушно решил Роммель. Мир снова обретал хорошо организованную немецкую структуру.

И именно в этот момент над линией тополей, стоящих метрах в двухстах, показался самолёт. Толстенький зелёный огурчик с крыльями, идущий низко и абсолютно уверенно.

Метров на трёхстах, прикинул Роммель, глядя на приближающийся самолёт.

Самолёт шёл ровно, словно просто пересекал чужое небо по своим делам. Несколько долгих секунд ничего не происходило. Огурчик просто летел, и в этой паузе даже возникла нелепая надежда, что он пролетит мимо.

Потом от него отделились три крошечные капли.

Стоящая метрах в трёхстах зенитка судорожно дёрнула своим тонким хоботом. Расчёт запрыгал вокруг, выкручивая маховики. Видимо, сначала орудие решило, что это свой. Потом — что не свой. Потом уже просто не успело ничего решить.

Немецкая кухня всё так же спокойно дымила, как будто происходящее её не касалось, и распространяла вокруг себя сводящий с ума аромат дисциплины и гороха.

Через несколько секунд от самолёта отделился ещё один предмет.

Роммель смотрел на падающие точки почти заворожённо. В этом медленном падении было что-то гипнотическое — они снижались спокойно, почти величественно, не торопясь, как будто у них было достаточно времени. Четыре секунды. Пять. Потом он всё-таки опомнился и резко упал в пыльную траву.

Четыре стокилограммовые бомбы — не стратегический аргумент.

Но когда они падают в тылу, в районе цистерн, бензовозов и аккуратно сложенных ящиков с боеприпасами, даже такая арифметика начинает звучать убедительно. Особенно на глазах приникшего к земле начальства.

Первый грузовик с боеприпасами вздрогнул, как человек, которому наступили на ногу, вспыхнул и с глухим ударом разошёлся огненным грибом. Второй поддержал инициативу буквально через доли секунды. Третий взорвался из солидарности.

Земля ощутимо толкнула Роммеля в грудь. Он переждал основной удар, приподнял голову — и увидел, как к нему летит нечто зелёное, густое и, по всей видимости, питательное.

Одна из четырёх бомб Лёхи не попала ни в бензовоз, ни в ящики с боеприпасами.

Она попала в полевую кухню.

Кухня стояла аккуратно, метрах в ста от штабных машин, дымила честно, по-немецки дисциплинированно и варила что-то густое и утешительное. Гороховую кашу, если быть точным. С добавлением всего того, что в мирной жизни — усилитель вкуса, в армии имеет разные названия.

Бомба легла ровно в центр этого кулинарного усилия.

Взрыв был не самый впечатляющий. Но содержательный.

Котёл разорвало. Каша, металлические обломки, осколки крышки, кипящий бульон, куски недоваренного мяса и прочие достижения военной гастрономии взмыли вверх единым дисциплинированным столбом и затем, как положено всякому столбу, подчинились закону всемирного тяготения и начали опускаться.

Роммель лежал чуть в стороне. Он как раз смотрел туда, где ещё минуту назад стояли машины со снарядами.

Первым на его лицо приземлилась тёплая, вязкая масса, залепив системы визуализации, громкой связи и опознавания. Потом что-то громко ударило по фуражке. Потом фрагменты кулинарного искусства в виде гороха, кусков морковки и обломков котла начали сыпаться с неба.

Как настоящий ариец, он даже не вздрогнул. Просто не сумел.

Он лежал, с головы до сапог облепленный гороховой кашей и прочими экскрементами кулинарии, и медленно приходил в себя.

— Повезло… Они знали, где наш штаб, и просто промазали, — пронеслась в голове командира дивизии трезвая, почти деловая мысль о том, что охота шла именно за ним.

24 мая 1940 года. Рейхсканцелярия, кабинет Гитлера, Берлин, Германия.

Роммель поднялся, аккуратно стряхнул с себя остатки стратегического гороха и огляделся так, будто всё происходящее входило в план операции. Каменное лицо держалось достойно, хотя сапоги предательски хлюпали.

Вчера британские танки пытались проломить фронт.

Сегодня неизвестный бомбардировщик с ювелирной точностью разнёс тыл, промахнувшись по штабу буквально на тарелку каши.

Это уже переставало быть совпадением и начинало походить на воспитательную работу.

Роммель медленно поднялся, отряхнул мундир и огляделся. Каменное лицо держалось достойно, хотя сапоги откровенно хлюпали.

Он повернулся к кряхтящему, поднимающемуся с земли Зигфриду, начальнику штаба. Чуть более чистому, по сравнению со своим командиром.

— Как вам заходит такой истинно английский юмор? — спросил он почти светским тоном. — Всё-таки островитяне — забавные придумщики. Нам повезло, что мы не собирались облегчиться. А то даже страшно подумать, чем бы это закончилось и что доложили бы фюреру!

Зигфрид молча и зло выковыривал из-за воротника остатки рационов питания.

— Что вы теперь скажете про наши тылы? — продолжил Роммель. — Про ремонтные роты? Про снабжение? Про прикрытие с воздуха?

Он чуть прищурился и посмотрел на небо.

В этот момент высоко над ними просвистела четвёрка немецких истребителей — стройно и безупречно, как на параде.

Роммель проводил их взглядом.

— А вот, — сухо и едко заметил он. — И торжественный парад над нашими могилами.

Картина вдруг сложилась целиком и без иллюзий. Фланги открыты, как ворота амбара. Снабжение вытянулось в нитку, которую достаточно где-то просто перерезать. Танки ушли вперёд с таким энтузиазмом, будто война — это скачки, а не арифметика. И если такие налёты продолжатся, дивизия скоро будет воевать не с англичанами, а с отсутствием бензина и снарядов.

Через несколько часов в штаб ушёл пространный доклад. Официально — о повышенной воздушной активности противника и угрозе коммуникациям. Между строк — просьба слегка притормозить азарт и подтянуть в наступление пехоту, снабжение и здравый смысл.

Наверху сложили всё в одну стопку: танковые клинья ушли слишком далеко, тылы запыхались, авиация противника чувствует себя в глубине как дома. Картина получалась нервная.

24 мая 1940 года. Шарлевиль-Мезьер, провинция Арденны, Франция

Река Мёз текла себе спокойно, будто на ней не висела судьба половины Европы.

В здании бывшего лицея, который теперь служил штабом группы армий «А», по коридорам пахло бумагой, кожей сапог и тревогой. На столах — карты, циркули, флажки. На лицах — сдержанная немецкая сосредоточенность.

Утром на ближайший аэродром опустился Fw 200 «Кондор» из Берлина в сопровождении эскадры истребителей. Из него вышел человек, который любил резкие и волюнтаристские решения и ненавидел неприятные сюрпризы.

Гитлер лично прибыл к генерал-полковнику фон Рундштедту — командующему группой армий «А», старому пруссаку, аристократу, который смотрел на блицкриг так же, как опытный кавалерист смотрит на слишком ретивого жеребца: и красиво, и шею можно сломать.

В штабной комнате собралась верхушка германского военного разума: фон Рундштедт — холодный и безупречно выбритый, Кейтель — вытянутый и сухой, Йодль — с блокнотом и видом человека, который потом всё аккуратно оформит, Зоденштерн и Блюментритт — люди карт, стрелок и сухих формулировок.

Фон Рундштедт, не повышая голоса, произнёс то, что говорил уже сутки:

— Танки ушли слишком далеко. Фланги открыты. Пехота отстаёт. Если союзники ударят с юга — мы получим шикарный собственный котёл.

Гудериан в это время рвался к каналу Аа, в пятнадцати километрах от Дюнкерка, и мысленно уже ставил флажок на Ла-Манше. Но его здесь не было. Здесь собрались более осторожные люди.

Гитлер слушал. Он любил скорость. Но ещё больше он любил контроль.

В докладах мелькала строчка о налётах на тыловые колонны. О сожжённых и взорванных колоннах снабжения. О перебоях связи. О «значительной активности авиации противника».

Геринг, как водится, пообещал:

— Мои люфтваффе сами утопят англичан в море. Танки пусть отдохнут.

Фон Рундштедт кивнул едва заметно. Вот это ему нравилось. Танки в резерв. Пехота подтянется. Всё аккуратно, всё по плану.

Гитлер подошёл к карте. Внимательно рассмотрел условные значки танковых дивизий и противостоящих им сил, даже провёл пальцем по клиньям, уже почти упёршимся в побережье.

— Слишком быстро, — сказал он негромко. — Слишком далеко.

В комнате стало тихо.

Около полудня он произнёс своё решение — спокойно, почти буднично:

— Танковые части остановить на достигнутых рубежах. Закрепиться. Уничтожение противника возложить на авиацию и пехоту.

«Haltebefehl».

Штаб Рундштедта оформил приказ. Связисты передали его в войска.

Гудериан получил распоряжение, когда его передовые части уже нюхали солёный воздух канала. Он рвал и метал. Ходили слухи, впрочем совсем не достоверные, что он сорвал с головы фуражку и долго и яростно топтал её ногами, говоря какие то нехорошие слова под нос. Но он подчинился.

Клинья замерли.

Через несколько дней триста тридцать восемь тысяч — 198 тысяч англичан и 140 тысяч французов — погрузятся на корабли в Дюнкерке, бросив всё тяжёлое вооружение.

Историки потом будут спорить, кто виноват: осторожность Рундштедта, амбиции Геринга, употребление «первитина» танкистами или колебания Гитлера.

Но где-то внизу этой пирамиды решений тихо лежала ещё одна причина.

Четыре бомбы.

Колонна с боеприпасами.

И гороховая каша на сапогах Роммеля.

Это всё будет через два дня. А пока над Францией один бомбардировщик «Бостон» улепётывал домой, коптя американскими моторами и дрожа от перегрева.