700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 11 Розовый. С зелеными звездами

21 мая 1940 года. Центр города Реймс, столица Шампани, Франция.

Она сидела на центральной площади Реймса, на розовом мотоцикле с большими зелёными звёздами и пыталась честно ответить себе хотя бы на один вопрос.

Вирджиния долго не могла понять, как именно это у них получилось.

Они не вышли.

Не выползли осторожно, как приличные люди из окружения.

Не появились с поднятыми руками и выражением «сдаёмся».

Вообще, «сдаёмся» — это в принципе не про Кокса, мелькнуло на краю её сознания.

Они, как полные идиоты, торжественно въехали на немецком мотоцикле, оглушительно треща мотором, стреляя дымом и орошая французскую деревню самым вонючим выхлопом.

Гордо и с размахом. Размахивая панталонами на палке.

Прямо в штаб дезорганизованной французской танковой части.

Она до сих пор помнила ошарашенные лица этих танкистов.

До этого Коксик некоторое время сомневался. Потом сказал:

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Точнее — лучше хорошо ехать. И вообще — я ленив!

Он улыбаясь набил магазины патронами, проверил затворы и снял с них немецкие плащи и каски. Потом подумал, покосился на Ви и, поколебавшись секунду, нацепил ей каску обратно.

На её удивлённый взгляд он пригладил свои, торчащие в разные стороны вихры, и ответил спокойно и даже с некоторым достоинством:

— У меня там кость одна. Сквозняками закалённая. Пули сами отскакивают. Должен же кто-то за нас обоих думать, подозреваю, что это ты!

Попытка французов арестовать их и забрать мотоцикл провалилась стремительно и безнадёжно, не успев начаться.

Кокс вежливо посоветовал позвонить прямо сейчас генералу де Голлю и сообщить, что они отжали мотоцикл у Алекса Кокса — личного разведчика и пилота генерала.

При одном только упоминании этого имени у местного командования вытянулись лица, желание арестовывать внезапно испарилось, а мотоцикл почему-то сразу стал числиться личным имуществом австралийца.

Ви по нему скучала.

Он был самоуверенный, грязный и наглый, громкий, вечно норовил развалиться и пах чёрт знает чем — но в этом безобразии было что-то удивительно живое и притягательное.

Но… она с чувством облизали свои красивые губы… Он был Коксом…

И Кокс, разумеется, не мог просто так.

Через пару часов он уже с кем-то договорился, кому-то улыбнулся, у кого-то что-то выменял, и торжественно выкатил к ней результат своей бурной деятельности.

Мотоцикл был розовый.

Весёлый.

Неприлично розовый. И неприлично весёлый. С большими зелёными звёздами.

Он сидел на нём сияющий, довольный и абсолютно счастливый — как человек, который искренне считает, что только что внёс вклад в развитие дизайна военной маскировки.

Когда Ви его увидела, желание прибить оболтуса стало почти непреодолимым.

Она стояла, смотрела и ощущала, как в голове формируется план убийства.

— Ты… ты вообще в своём уме? — выдавила она наконец.

— Теперь тебя точно ни с кем не перепутают, — совершенно серьёзно ответил он. — Камуфляж нового поколения. Психологический. Такой мотоцикл отжать невозможно!

Он где-то раздобыл денег — уже одно это казалось подозрительным в прифронтовом городе, почти мистическим, — договорился с крошечной гостиницей на окраине города, и им даже организовали горячую воду. Горячую! Ви сначала не могла поверить, что это возможно. Она опустила руку в ванну осторожно — и тут же отдёрнула — её действительно нагрели. Роскошь, о существовании которой в последние дни она почти забыла.

Вечером он повёл её в кафе. Маленькое, шумное, с небольшими столами и музыкантами, которые играли шансон. Через пять минут Кокс уже стал своим. Ещё через две — отобрал аккордеон.

И запел.

Сначала что-то знакомое по Испании — бодрое, с ухмылкой, под которое хотелось хлопать ладонями и стучать каблуками по полу. Потом — странную французскую песню. Тихую, тягучую. Ви была уверена, что никогда её раньше не слышала.

— La brume lilas glisse au-dessus de nous,

— Au-dessus du quai une étoile s’allume…

Зал вдруг притих, даже стаканы перестали звенеть. А потом он неожиданно сменил язык — и Ви не смогла сразу понять, какой именно. Не французский. Не испанский. Что-то другое. Грубоватое и мягкое одновременно. Восточнославянское что-то, как ей показалось.

— Сиреневый туман над нами проплывает,

— Над тамбуром горит полночная звезда.

— Кондуктор, не спеши, кондуктор понимает,

— Что с девушкою я прощаюсь навсегда…

Он пел спокойно, без надрыва, будто рассказывал давно прожитую историю. Ви поймала себя на том, что ничего не понимает — и при этом понимает всё. И это, пожалуй, пугало больше всего.

И вот теперь она сидела верхом на розовом мотоцикле и думала. Кто он ей теперь. И что с этим делать дальше.

— Я тебе очень советую перебраться на другую сторону канала, — сказал он, слишком спокойно для человека, который только что удирал от броневика. — Французы, по моим скромным прикидкам, продержатся ещё месяц. Максимум.

Она возразила привычно и уверенно — Америка нейтральна, американских корреспондентов немцы уважают, у неё паспорт, аккредитация и вообще немцы цивилизованная нация, а на дворе двадцатый век, не средневековье с факелами и вилами.

Он не ответил сразу. Просто красноречиво покосился на автомат у неё за спиной, а потом радостно ей улыбнулся.

— Я бы не был так оптимистичен, — сказал он мягко. — Нет, шанс есть. И можно даже получить Пулитцеровскую премию за лучший некролог Франции, сняв торжественный вход немцев в Париж. Очень красиво, флаги, свастика, каски, парадный шаг…

Он сделал паузу и чуть пожал плечами.

— Но от группового изнасилования паспорт и фотоаппарат помогают плохо.

И добавил уже совсем буднично:

— Я бы всё-таки рекомендовал Лондон.

Она высадила его у дымящегося после налёта аэродрома под Реймсом. Он спрыгнул, огляделся, ловко влепил ей нежный поцелуй, поправил автомат на своём плече, одёрнул истрёпанный комбез и подмигнул ей:

— Я вообще-то лейтенант Армée de l’Air. Пойду посмотрю… вдруг ещё удастся спасти кусочек Франции.

Она вздохнула, вынырнув из воспоминаний, провела рукой по баку мотоцикла и тихо рассмеялась.

Розовый. С зелёными звёздами.

— Я буду звать тебя «Коксик»!

Вирджиния перекинула ногу через мотоцикл и шикарно газанув, с проскальзыванием покинула город Реймс, направляя свою железную лошадь в сторону пока ещё французского Парижа.

Если уж и начинать новую жизнь, то, по крайней мере, с максимально идиотского символа.

Август 1940 года. Поместье Кольтманов, пригороды Сиднея, Австралия.

Вирджиния была очень ответственной и целеустремлённой девочкой. Отличницей в школе, первой в выпуске и человеком, который искренне старался не нарушать заповеди. Ну, по крайней мере, до встречи с Коксом. После встречи список заповедей правда изрядно поредел.

Его просьбу она выполнила честно, старательно и без лишних вопросов.

По этому, три месяца спустя папа Кольтман раскачивался в кресле, наслаждался сигарой и с глубоким удовлетворением наблюдал, как огонь в пепельнице пожирает письмо, пришедшее вместе с посылкой из далёкого Лондона.

Перед этим он тщательно проверил, закрыты ли жалюзи, а на всякий случай ещё и задёрнул шторы. Потом посмотрел на камин подозрительно, наклонился и убедился, что из него, слава богу, не торчат уши Лили.

— Повезло, — пробормотал он с чувством. — Просто сказочно повезло, что Лили вчера отловили на дальнем загоне и под охраной отвезли в частную школу для девочек в Сиднее.

Он до сих пор вздрагивал, вспоминая собственный визит туда. Его казарма во время Первой мировой с орущим сержантом и невиданной муштрой, показалась ему детским садом с розовыми пони по сравнению с этим привилегированным и очень дорогим, чего уж там, неоправданно дорогим, учебным заведением для девочек. Там даже воздух, казалось, требовал дисциплины и порядка.

Папаша Кольтман снова уставился на догорающее письмо и покачал головой.

— Нет! Никакого у Кокса чувства самосохранения! Попросить какую-то журналистку. Американку! Отправить мне эти железяки. Она же ещё и письмо приложила. Письмо! Хорошо, что секретарь был в городе и сам зашёл на почту.

Он нервно фыркнул.

— У этого Кокса, конечно, счастливая звезда. Потому что Лили уже пятнадцать, и если бы она увидела письмо, то отстрелила бы ему всё, что болтается, заставила бы съесть, а потом ещё долго каяться об этом на исповеди. А уж про несчастную журналистку мне вообще страшно подумать.

Его взгляд с тоской и обречённым любопытством скользнул к двум канистрам, пристроившимся у стола.

Розовым. С большими зелёными звёздами.

Вот их-то Лили как раз увидела.

И пришла в дикий восторг.

— Кокс любит меня! — восторженно вопила она, когда трое здоровенных ковбоев пытались оторвать от неё железный предмет обожания, — Мой любимый розовый цвет! Мои любимые зелёные звёзды!

То, что звёзды были нарисованы на каких-то подозрительных и вонючих железяках, её нисколько не смутило.

Папаша Кольтман присел, внимательно осмотрел канистры и хмыкнул. Он рассматривал канистры не первый раз.

— А ведь идея-то шикарная, — признал он. — Вроде бы ничего особенного… а гениально.

Покрутившись в среде авиапромышленников, он начал понимать толк в странных, но работающих идеях, к тому же приносящих изрядные деньги.

— Нет, всё-таки Кокс молодец, — вздохнул он. — Если у кого то и есть шанс, оседлать Лили, так это только у него.

21 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.

Ричарда Майера всегда спрашивали про фамилию.

Спрашивали ещё в училище, потом в части, потом — всякий раз, когда он представлялся кому-то из начальства. Фамилия у него и правда была странная для француза, и слишком англосаксонская для человека, родившегося в Курбевуа, пригороде Парижа, между Сеной и заводскими трубами.

— Немецкие корни? — обычно уточняли интересующиеся.

— Нет, — отвечал он. — Мой прадед родом откуда-то из Эльзаса.

На этом разговор, как правило, заканчивался. В военных бумагах фамилия Майер смотрелась даже удобно — коротко, чётко, без лишних акцентов. А звание… а вот звание было куда более обидным.

Майер был шеф-адъютантом, adjudant-chef — звание, которое для русского читателя может звучать обманчиво. Не адъютант командующего и не адъютант при штабе — ближе всего по смыслу был бы «старший прапорщик» времён СССР.

По-французски это звучало громоздко и не слишком престижно. Выше сержанта, ниже офицера. Человек, которому доверяют самолёт, но не доверяют быть командиром. Рабочая лошадь авиации.

Экипаж оказался не менее примечательным.

Во французской бомбардировочной авиации главным в экипаже считался штурман. Он прокладывал маршрут, отвечал за выход к цели, сброс бомб и формально командовал машиной. Даже если пилот был старше по званию.

Так шеф-адъютант оказался под началом старшего сержанта Делорье. Эмиль был штурманом — а значит, по уставу, командиром экипажа. Но не по опыту и не по характеру.

Парадокс выглядел особенно странно изнутри. Майер вёл самолёт, чувствовал машину, вытаскивал её из сложных ситуаций, но каждый раз ждал решения человека с секундомером, картой и карандашом.

Стрелок же, Анри де Линьер, при своей дворянской фамилии тоже был сержантом. То же звание — и место задом наперёд в самолёте.

Зато Майеру повезло в другом.

С конца тридцать девятого его включили в группу лётчиков, переучивающихся на новые американские машины. Африка. Марокко, Алжир. Солнце, выгоревшие на солнце полосы и самолёты, которые буквально кричали скоростью и мощью.

Douglas DB-7 выглядел толстеньким чужаком. Ранний «Бостон» — самолёт, который позже в Советском Союзе будут знать как А-20 и ценить как надёжный фронтовой бомбардировщик.

Быстрый и массивный, без французской элегантности, зато с простой американской логикой. В кабине всё было рассчитано не на красоту — на скорость, надёжность и то, чтобы дойти до цели и вернуться.

Американец, что с него взять, говорили техники.

Прапорщик, да простит меня читатель за такое переименование, Ричард Майер оказался одним из первых, кто освоился с американской машиной, и это случилось подозрительно быстро. Самолёт не требовал уговоров, не обижался на резкие движения и не пытался воспитывать пилота. Он был прост в управлении, быстр, не чурался самых глубоких виражей и спокойно держался в воздухе даже на одном моторе. Майер это оценил — и, как человек практичный, влюбился без лишних сантиментов.

16 мая их наконец подняли по тревоге и отправили во Францию. Длинной цепочкой перегонов — лягушачьих прыжков — с посадками, дозаправками и коротким сном прямо у самолётов. Перелёт через Средиземное море, потом вверх, к Парижу, как будто война тянула их за шиворот.

Каждый перегон сопровождался одним и тем же чувством — они опаздывают. Не к конкретному бою, а к войне вообще.

И на первом же пробном боевом вылете война догнала их без предупреждения.

22 мая их отправили днём — четвёркой машин. Обычный для того времени компромисс между осторожностью и спешкой. В воздух поднялись все четыре из двенадцати боеготовые DB-7, что были сейчас у группы.

Истребители прикрытия должны были встретить их у линии фронта и дальше провести на немецкую сторону. Всё было рассчитано правильно, но в небе бардак был ничуть не хуже, чем на земле и четверка «Бостонов» пересекла фронт в одиночестве, спешно догоняемые истребительным прикрытием.

Ещё до встречи с ними сверху и сзади на них спикировали «сто десятые».

Майер увидел их почти одновременно с первыми трассами и ударами пуль по самолёту.

Немцы отработали чётко, жёстко и ушли вверх, как раз в тот момент, их наконец догнали свои истребители и небо начало наполняться новой, уже другой суетой.

Но для Майера, пилота DB-7 № 45, это уже не имело значения. Война всё равно его нашла — раньше, чем было запланировано. Очередь прошла наискосок через кабину, будто кто-то небрежно провёл по ней ножом.

Одна пуля ушла в обшивку за спиной, глухо ударив по металлу, другая прошла рядом с приборами, выбив дырку и осыпав кабину мелкими осколками. Третья нашла Майера.

Сначала стало просто больно и тепло в боку. Потом рука перестала слушаться. Потом мир начал расползаться.

Он помнил, как развернул машину и тянул её к земле. Помнил крик в наушниках — штурман орал коротко и резко, как человек, который боится не успеть договорить. И помнил странное ощущение, будто самолёт слушается не его одного.

Так и было.

Американцы зачем-то поставили аварийное управление не штурману, а стрелку, сидел лицом к хвосту и видел мир наоборот. Стрелок тянул штурвальчик, не видя полосы. Штурман в истерике кричал, сидя в стеклянном носу и видя всё и сразу. Майер держался из последних сил и не отпускал машину.

Как они сели, он запомнил плохо. Помнил только, что самолёт остался цел. Это почему-то показалось важным.

Потом была скорая, носилки, больница. Белый потолок. И спокойная мысль — он всё-таки успел.

А на аэродроме под Реймсом остался Douglas DB-7 — «Бостон». Новенький. Почти готовый к вылету. И без пилота.

Штурман и стрелок лежали рядом с машиной, всё ещё не до конца понимая, что делать дальше, когда заметили подозрительное движение со стороны начальства.

От штаба к ним быстрым шагом шёл комендант аэродрома. И не один. Рядом держался незнакомец — молодой, с едва заметной сединой у висков, как у человека, которому уже довелось повидать больше положенного. Комбинезон цвета хаки был простым и без знаков отличия, но на груди отчётливо выделялась нашивка — кричащая голова индейца, выцветшая и упрямая. На плече у него уютно болтался немецкий автомат, так буднично, словно это была не редкая трофейная железка, а самая обычная часть его снаряжения.

Штурман машинально переглянулся со стрелком.

— Ты его знаешь? — спросил стрелок Анри.

— Впервые вижу, — ответил штурман. — Но что-то мне мне уже не нравится, как он смотрит на наш самолёт

Незнакомец смотрел внимательно и оценивающе — так смотрят люди, привыкшие улетать на том, что им приглянулось. Судя по выражению его лица, он уже всё для себя решил.