700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 16 Улыбки повышенной опасности

Конец мая 1940 года. Академия изящных искусств, левый берег Сены, Париж.

Париж ещё держался. Делал вид, что держится. Трамваи звенели, кофе в булочных пах так же, как и неделю назад, и только газеты лежали на прилавках с таким выражением лица, будто уже всё знали.

Мадлен Рено-Ришар, художница, шла по набережной к Парижской школе изящных искусств — старейшей художественной академии Франции, в своём неизменном сером пальто, с папкой под мышкой и выражением человека, который считает, что если уж мир и рушится, то пусть делает это аккуратно, не пачкая краски.

Два раза в неделю она вела курс для выпускников — «Техника сфумато и психологический портрет эпохи Высокого Возрождения». Студенты между собой называли его проще: «Как малевать под Леонардо, чтобы преподаватель не выгнала».

Мадлен требовала:

— Меньше контура. Больше воздуха. Не надо рисовать улыбку так, будто модель съела что-то подозрительное и теперь не знает, как выпустить воздух.

Она умела быть строгой. И умела быть язвительной.

В тот день она как раз объясняла, почему Леонардо да Винчи писал не глаза, а пространство вокруг них, когда в дверях мастерской возник сухонький силуэт в поношенном пальто.

Анри Дюваль, её старинный приятель и смотритель Лувра.

Человек, который знал каждую трещину в штукатурке музея лучше, чем большинство людей знали собственных родственников.

— Мадлен, — позвал он негромко.

Она обернулась.

— Анри! Какая прелесть! Вы пришли проверить, не стащили ли мы у вас ещё одну Венеру?

— Надеюсь, что нет, — ответил он, смеясь.

Она отпустила студентов на перерыв и вывела его в коридор, пахнущий растворителем, красками, мокрым гипсом и свежим холстом.

— Как вы! Не видела вас миллион лет! Вы совершенно не изменились! Что привело вас к нам?

— Вы мне льстите, моя дорогая!

Они обсудили за минуту ещё миллион тем, и Анри, понизив голос, сказал:

— Решил помочь нуждающемуся студенчеству, да и самому немного заработать, чего уж. Мне нужны хорошие копии «Джоконды». Срочно.

Мадлен удивлённо распахнула глаза и моргнула.

— Зачем?

Анри печально вздохнул.

— Есть один состоятельный господин. Чудаковатый. Коллекционер. Он хочет разыграть гостей на день рождения.

Мадлен тихо усмехнулась.

— Парижане неисправимы. Тут война, хаос, а у них день рождения!

— Он платит хорошо, — добавил Анри грустно и мягко, разведя руками, мол, видишь, чем приходится заниматься. Сто франков.

Она остановилась.

— За одну?

— За конкурс. Нужно пять лучших работ.

Мадлен на секунду представила лица своих выпускников. Май 1940 года. Заказы редки. Галереи осторожничают. Половина клиентов уезжает на юг.

— Сто франков… — повторила она задумчиво. — На пиво им точно хватит.

Она рассмеялась.

— Вы прекрасно знаете, как их мотивировать!

Через десять минут мастерская гудела.

— Хорошо. Но это должны быть действительно достойные копии. Никакой халтуры. Если мой богач решит сравнить с оригиналом, ему не должно быть стыдно.

Мадлен встала перед мольбертами.

— Господа и дамы. У нас конкурс. Пять лучших копий «Джоконды». Приз — сто франков. На пиво.

В мастерской поднялся гул, будто объявили мобилизацию, только добровольную.

Принесли старые репродукции, альбом с фотографиями, даже достали крошечную рождественскую открытку с «La Joconde», выцветшую по краям.

— Сфумато! — кричала Мадлен, метаясь между холстами. — Не рисуйте ей зубы! У неё нет зубов! У неё улыбка!

Краска ложилась на холст, кисти летали, иногда раздавались возгласы, студенты пытались добиться той самой полуулыбки, которая ускользала, как обещание.

Через три дня в мастерской стояло восемь исключительно приличных «Мона Лиз». Каждая чуть своя, но каждая — достойная.

— Господа, — произнесла Мадлен наконец. — Поздравляю. Вы все только что коллективно ограбили Возрождение.

Анри пришёл снова. Смотрел. Долго. Очень долго.

— Эта, — сказал он наконец, указав на одну. — И эта. И вот эти.

Он выбрал пять.

— Это пять лучших? — возмутились студенты. — А наши⁈

— Остальные три… — Мадлен вздохнула. — Останутся в истории как «очень достойные попытки».

Сто франков перекочевали в руки счастливчиков.

Студенты аккуратно донесли отобранные копии в мастерскую Поля Бельмондо, мужа Мадлен, на авеню Данфер-Рошро — сушиться и храниться в безопасности.

Потом, как и было обещано, отправились «отмечать художественную победу».

А Анри Дюваль, смотритель из Лувра, стоял в углу мастерской, глядя на пять почти одинаковых лиц.

— Простите меня, мадам, — пробормотал он тихо, обращаясь к одной из них.

И на мгновение ему показалось, что улыбка на холсте стала чуть шире и ехиднее.

24 мая 1940 года. Центральный почтамт, улица Лувр, Париж.

Вчера прямо с вокзала Лёха, не дав Анри ни отдышаться, ни окончательно протрезветь от дороги, отправился на центральный почтамт, прямо напротив Лувра, считая это дело первоочередным и почти стратегическим.

Через пятнадцать минут бумажных манёвров ему выдали конверт.

Тонкий. Светлый. И пахнущий лавандой.

Он разорвал конверт прямо там, у окна, где на мраморной стойке уже лежали следы чьих-то слёз, чернил и нетерпения.

Почерк был быстрый, уверенный, с лёгким наклоном вправо — как будто буквы спешили опередить события.

Вирджиния писала, что, поразмыслив, последовала совету Лёхи.

«Ты был прав, — начиналось письмо. — Европа становится слишком нервной. Я получила предложение от The New York Times и решила ненадолго уехать в Новый Свет».

Собственно говоря, вчера.

Лёха посмотрел на штамп почты, потом снова на дату.

— Буквально на один день, — грустно произнёс он.

«Если ты всё же решишь перебраться через океан, непременно сразу, немедленно и тут же найди меня!»

Лёха невольно усмехнулся.

— Не сомневайся! — сказал он вслух.

— Анри! — Лёха повернулся к своему верному спутнику. — Что ты там насчёт Мулен-Руж говорил?

24 мая 1940 года. Национальная галерея, Трафальгарская площадь, Лондон.

В Лондоне, в прохладном и неприлично спокойном холле Национальной галереи, сидел стройный морской офицер с непроницаемым, породистым, чуть вытянутым лицом старой английской аристократии — которое одинаково уверенно смотрит и на шторм, и на Рафаэля, не выдавая ни одной лишней мысли.

Лейтенант Фукс.

Сидел он так, будто прямо сейчас его отправили на мостик в штормовое море, а не знакомиться с живописью итальянского Возрождения. Спина прямая. Фуражка на коленях. Лицо сосредоточенное. Вид человека, который привык получать приказы в милях и калибрах, а не в мазках и полутенях.

Со стен на него укоряюще смотрели Тициан, Рафаэль, Караваджо. По залу разливался утренний свет, и всё выглядело так, будто война — это слух, распространяемый нервными людьми на континенте.

Да, в Национальной галерее были и работы Леонардо да Винчи. Не «Джоконда», разумеется. Небольшая «Мадонна в скалах» — строгая, тёмная, почти заговорщицкая. Но имя — то самое.

Фукс внимательно осмотрел табличку.

Leonardo da Vinci.

Он кивнул. И с серьёзностью отвественного человека, отметил: «Противник установлен. Итальянец».

В этот момент из боковой двери появился сухой старичок профессорского вида. Узкий, как карандаш, в пиджаке цвета пыли и с выражением лица, будто его всю жизнь тревожили неправильные краски.

— Лейтенант Фукс? — произнёс он тонко, но твёрдо.

— Так точно, сэр. — моряк вскочил, щелкнул каблуками.

— Прошу вас. Нам предстоит краткий, но крайне важный инструктаж.

Они двинулись по залам. Профессор шёл быстро, не оглядываясь, как человек, привыкший, что за ним следуют.

— Прежде всего, — начал он, — вы должны понимать разницу между оригиналом и копией. В живописи это вопрос не только техники, но и дыхания эпохи.

— Да сэр. — Фукс кивнул.

Он был готов к дыханию эпохи. Свой пистолет он тщательно чистил каждый вечер.

— Вот Рафаэль, — профессор указал тростью. — Гармония. Прозрачность. Свет.

Фукс кивнул ещё раз. Свет он понимал. С прозрачностью было чуть сложнее. С гармонием наоборот, чрезвычайно прекрасно.

— А вот Караваджо. Контраст. Драма. Тьма.

— Похоже на Норвежское море под Рождество, так же темно, словно в заднице акулы, — осторожно заметил Фукс, проявив художественный вкус.

Профессор посмотрел на него с лёгкой болью.

— В некотором смысле, лейтенант. В некотором смысле.

Они остановились перед Леонардо.

— Леонардо — это не линия. Это воздух между линиями. Он не рисует предмет. Он создаёт ощущение, что предмет только что возник и вот-вот исчезнет.

Фукс внимательно смотрел на «Мадонну в скалах».

— У нас есть своя Мона Лиза? — внезапно спросил он.

Профессор вздрогнул и испуганно спросил:

— Простите? Что значит своя.

— Ну своя. Наша. Английская. На всякий случай.

— Она во Франции, — нервно ответил профессор. — В Лувре. Вы её вообще видели?

Профессор медленно повернулся к нему.

— Конечно, сэр. Женщина, 25–30 лет, волосы темные, длиные. Телосложение среднее, пропорциональное, размер груди первый. Устойчивая полуулыбка неопределённого характера, склонная к скрытности. Поведение — статичное. Мне выдали фото, сэр.

И с этим Фукс извлёк из внутреннего кармана аккуратно сложенную рождественскую открытку. Маленькую. С блёстками по краям. На ней улыбалась «La Joconde», слегка перекошенная массовой бюджетной печатью.

— Это… открытка из лавки на Пикадилли.

— Конечно, сэр. Дюжина за шиллинг.

Профессор снял очки и медленно их протёр.

— Я надеюсь, — тихо сказал он, — что вы сумеете разобраться.

— Не сомневайтесь, сэр. Вот например.

Фукс сделал несколько шагов и остановился перед картиной с гордым парусником, летящим по пенистому морю в луче света. Он склонил голову набок и некоторое время молча изучал небо, море и состояние корабля.

— Передайте художнику, — произнёс он наконец с холодной вежливостью, — что при таком северо-западном ветре в четыре балла судно не может идти в бакштаг с полными парусами.

Профессор медленно потерял речь, сглотнул и с трудом нашёл её снова.

— Простите?

— Ему при первом же порыве стаксель вырвет к чёртовой матери, грот ляжет, а команда окажется в воде, — продолжил Фукс спокойно. — Это не живопись, сэр. Это явное нарушение морской дисциплины.

Профессор задохнулся.

— Это Клод Лоррен!

— Прости сэр, не знаком.

— Клод Лоррен! Один из величайших французских мастеров XVII века! Он создал канон морского пейзажа!

Фукс ещё раз осмотрел картину.

— Тогда всё ясно. Француз! Это многое объясняет. Явно служил во флоте противника.

Розенбергу представили его «швейцарских делегатов» в один из тех серых берлинских вечеров, когда воздух в кабинете был плотнее идеологии.

Первым вошёл доктор Герхард фон Шпангель. Узкое лицо, аккуратная бородка, пенсне. Диссертация о «германском духе в тосканской школе» лежала в основе его уверенности в себе. Он говорил о Леонардо так, будто тот просто не успел вовремя осознать собственную арийскую сущность.

Следом стоял обер-лейтенант Отто Кноблох — инженер, прошедший Голландию, с практическим взглядом на мир. Для него картины были предметами, которые либо стоят, либо их перевозят. Третьего состояния не существовало.

— Господа, — произнёс Розенберг, сложив пальцы домиком. — Французское культурное наследие требует внимания. Особого внимания.

Шпангель слегка поклонился.

— Мой рейхсляйтер, речь идёт не просто о повышенном внимании к сохранности объекта. Мы имеем дело с визуальным воплощением ренессансной метафизики северной духовной дисциплины, инкорпорированной в латинский пластический язык.

В кабинете стало тихо.

Кноблох моргнул.

Розенберг сглотнул.

— Разумеется, — сказал он осторожно. — Именно это я и имел в виду.

Шпангель продолжил:

— В «Джоконде» заложен принцип арийского психологического самообладания, замаскированный под латинскую мягкость. Это тонкий синтез косвенного влияния стандартизованной внешности на субъектность внутреннего мира сущности.

Розенберг кивнул, хотя его взгляд слегка остекленел.

— Синтез… вот-вот. Безусловно.

Он помолчал, затем внезапно спросил:

— Доктор фон Шпангель… а вы не еврей?

Шпангель вздрогнул.

— Что вы, нет, херр рейхсляйтер. Моя мать из Страсбурга. Отец — из Восточной Пруссии.

— А… — Розенберг прищурился. — И в роду не было?

— Нет, мой рейхсляйтер.

— Откуда же тогда вы это знаете?

Фон Шпангель на секунду растерялся.

— Я… изучал итальянский Ренессанс пятнадцать лет.

Розенберг облегчённо выдохнул.

— Ренессанс! Натюрлих! Действуйте. Я всегда так говорил.

Он повернулся к Кноблоху.

— А вы?

— Я обеспечу, если потребуется, — коротко ответил обер-лейтенант.

— Культурно?

— По обстоятельствам.

Розенберг кивнул.

— Европа должна быть спасена.

— Разумеется, — ответил Шпангель.

— Безусловно, — добавил Кноблох.

И оба покинули кабинет, каждый уверенный, что именно он понимает происходящее лучше остальных.

Розенберг остался один, посмотрел на карту Франции и пробормотал:

— С кем приходится работать! Визуальное воплощение… дисциплины.

25 мая 1940 года. «Мулен-Руж», площадь Пигаль, Париж.

Дальше всё пошло по классической траектории падения цивилизаций — плавно, с достоинством и без тормозов. Они покатились по наклонной красиво и глупо.

Красная мельница крутилась так, будто никакие немецкие танки не имели к ней отношения. Площадь жила своей нервной, нарядной жизнью. Фонари горели ярче обычного, словно старались перекричать новости. Витрины сверкали, каблуки стучали по мостовой, таксисты ругались с достоинством.

Из Мулен-Руж на площадь Пигаль их вынесло в бар у бульвара Клиши, где официант смотрел на посетителей с выражением врача приёмного покоя. Оттуда — в подвальный джаз-клуб. Музыканты играли, будто лично защищали Париж. Рояль дрожал, саксофон стонал, штукатурка летела вниз, а музыка шла вперёд, не оглядываясь.

Потом было кабаре попроще. Там девушки не намекали. Они там напряжённо работали.

Анри пил за Францию — широко и искренне, будто именно от его бокала зависела оборона страны.

Кокс пил за любовь со страшной силой. За страшную силу пришлось выпить отдельно и несколько раз.

Потом они выпили за авиацию. За всех истребителей и бомбардировщиков по очереди и отдельно.

Потом — за то, чтобы у бошей крылья поотваливались.

Потом — …

Где-то между третьей и тридцать третьей стратегической рюмкой Кокс уже с заметным акцентом рассказывал кому-то за столом:

— Я надеялся увидеть её сегодня. Высокая. Светлая.

— Просто американка, — сказала танцовщица, не переставая подтягивать стащенные Коксом чулки.

Это прозвучало коротко, безжалостно и окончательно. Как штамп в паспорте.

После полуночи география распалась. Монмартр и центр поменялись местами, мосты размножились, а таксисты стали философами. Был спор о том, платят ли австралийцы больше, чем французы, и если да — то в какой валюте. Был мост через Сену. Была драка — короткая, нелепая и абсолютно обязательная — Анри с Коксом почти победили, но раздались свистки полиции, и они вынужденно отступили с поля боя.

Потом у Кокса наступил туман.

Утром Кокс открыл глаза.

Потолок был незнаком. Слишком высокий для отеля и слишком хороший для публичного дома. Голова гудела, как мотор, который всю ночь работал без охлаждения и совести.

Он приподнялся.

Анри лежал на полу и спал с выражением человека, выполнившего всё, что мог, и немного больше.

В углу стояла гипсовая фигура — без рук, но с выражением глубокого внимания к их человеческим слабостям.

Из кухни вышел мальчишка лет семи. Посмотрел на Кокса спокойно, без страха и без удивления.

— Ты Кокс?

Лёха удивился.

— Откуда ты меня знаешь?

— Вы вчера кричали во дворе, что вы Кокс, капитан и герой, и что наши всё равно победят.

Анри во сне что-то пробормотал. Возможно, соглашался.

Кокс провёл ладонью по лицу.

— Где мы, не знаешь, случаем?

— У нас в студии. Мой папа — скульптор. Он сказал, надо спасать лётчиков — они полезные люди.

Через окно виднелся кусок крыши. Если прищурить один глаз и подержаться за стену — угадывался Лувр.

Они оказались всего в нескольких кварталах от него. И в нескольких жизнях от вчерашнего вечера.

Кокс медленно сел. Голова трещала, Париж дышал, а день явно собирался быть длинным.