700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 9 Между выстрелом и глупостью

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Звук был сухой и отчётливый — характерный щелчок взводимого затвора, такой, который не путают ни с чем и который мозг распознаёт быстрее, чем успевает испугаться. Лёха рухнул на землю почти одновременно с этим звуком и, не поднимая головы, не целясь, просто повёл стволом и дал очередь туда, где, по всем законам подлости, должен был стоять водитель.

Грохнул винтовочный выстрел. Пуля с визгом вошла в бочину полугусеничного транспортёра, и в этом визге было что-то особенно мерзкое, будто рвали железо живьём. Из появившейся дыры тут же плеснуло вонючей жидкостью — мозг Лёхи мельком, без эмоций, отметил, что это бензин.

Он, всё ещё лёжа, крутанулся на боку и увидел солдата с винтовкой. Тот как раз передёргивал затвор. Лёха не стал давать ему времени и снова нажал на спуск. Короткая очередь прошила воздух, затем ещё одна — солдат дёрнулся и рухнул, как мешок, сразу и без красивых движений.

Лёха выдохнул и с трудом поднялся, кряхтя, ругаясь вполголоса и искренне удивляясь тому, что тело ещё вообще его слушается. Он подошёл к поверженному водителю, присел рядом, осторожно заглянул в лицо и начал машинально осматривать — жив, не жив, откуда течёт, что ещё может стрельнуть.

И именно в этот момент сзади раздался негромкий, предательский шорох.

Лёха даже не успел обернуться.

Последнее, что он увидел, — это летящий ему прямо в лоб приклад винтовки, слишком близко и слишком быстро, чтобы что-то успеть сделать.

Бац.

И мир аккуратно, без лишнего шума, погас.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Очнулся наш герой совсем не по-геройски — от зверских шлепков по морде, таких, что голова норовила открутиться от шеи и отправиться в самостоятельную, явно более спокойную жизнь. Мир возникал рывками, будто кто-то тряс плохо закреплённую декорацию, и каждое возвращение сознания сопровождалось новым ударом.

С трудом разлепив глаза, Лёха увидел наставленный прямо в лицо ствол и над ним — зверское лицо в немецкой каске с усами. Лицо орало, плевалось словами и явно не интересовалось его самочувствием.

— Зубы надо чистить утром и вечером, — пробормотал Лёха, сам не понимая, зачем, — меня так мама учила в детстве.

Сказал он это почему-то по-английски. Мир вокруг слегка плыл, покачивался и не выказывал ни малейшего желания становиться устойчивым.

Немецкий воин ответил коротко и доходчиво — снова ткнул его стволом, требуя подняться. Без педагогики.

В который раз Лёха попытался собрать мысли в кучку. Кучка получалась рыхлая и расползалась, но он всё же начал медленно вставать с пыльной земли, кряхтя, придерживаясь за воздух и аккуратно подталкиваемый всё тем же стволом, который явно считал себя главным аргументом в разговоре.

Чуть в стороне, метрах в пяти, стоял второй воин с винтовкой. Тот не орал и не суетился — просто озирался по сторонам, контролируя окружение, и делал это с таким видом, будто происходящее было для него обычной, почти скучной частью службы.

Лёха отметил это краем сознания и подумал, что скука у людей на войне — штука особенно опасная.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Ви сделала пару снимков горящих танков.

Она готовилась к ним долго, почти торжественно, и в итоге нажала на спуск всего два раза. Плёнки оставалось всего на несколько кадров, а фотографическая жадность — вещь серьёзная, почти нравственная. Она ещё секунду смотрела на огонь, прикидывая, не жалко ли терять такой вид, и решила, что нет. Кадр получился именно таким, ради каких вообще таскают на себе фотоаппарат.

Потом она услышала стрельбу.

Очереди коротко и сухо рвали воздух где-то сбоку, за зелёными кустами, так, будто кто-то торопливо рвал плотную ткань. Ви замерла, даже не сразу поняв, что перестала дышать. Затем всё резко стихло. Наступила тишина — тяжёлая, ненормальная, когда уши вдруг начинают слышать биение собственного сердца.

Минут через пять воздух снова содрогнулся — сначала от очереди, потом от одного, более громкого выстрела. И снова всё затихло.

Вирджиния сидела и думала, что же ей теперь делать.

Просто сидеть и ждать Кокса, как он велел. Уехать отсюда к чёртовой матери. А если Коксик — тут она нервно хихикнула — попал в беду, и тогда его, вообще-то, надо выручать.

— И вообще, кто тогда будет воспитывать наших детей, — с усмешкой подумала она.

Мысль была идиотская, но почему-то именно она показалась самой убедительной.

Ви дошла до мотоцикла.

Она вытащила запасной автомат и некоторое время просто рассматривала его, вертя туда-сюда тяжёлую железку, словно надеялась, что та сама всё объяснит. Кокс рассказывал, как из него стрелять. Подробно и с примерами.

— Почему я такая дура⁈ Так плохо всё запомнила⁈ — ответ на этот риторический вопрос остался загадкой.

Она накинула плащ, повесила на грудь табличку, натянула на голову проклятую железную каску и, пыхтя и ругаясь самыми нехорошими словами в адрес этого мудацкого Кокса вполголоса, вытолкала тяжёлый мотоцикл на дорогу. Потом задумалась, как же именно Кокс его заводил. Он ведь ей объяснял. Так же, как и про автомат.

С первой попытки ничего не вышло. Со второй — тоже.

С третьей попытки мотоцикл пернул, выплюнул сноп дыма и нехотя затарахтел.

Ви повесила автомат на грудь, прикинула — и сразу поняла, что ремень будет натирать грудь самым подлым образом. Она перекинула его за спину, удовлетворённо кивнула сама себе, прочитала коротенькую молитву, адресата которой предпочла не уточнять, выжала сцепление и со второй попытки всё-таки воткнула передачу.

Она крутанула ручку газа.

Мотоцикл дёрнулся, затрясся, и Ви, в полном ужасе, поскакала на этом адском коне в сторону выстрелов, подпрыгивая на кочках и проклиная все решения, принятые за последние полчаса.

— Идиотка. Зачем я это делаю, — билась в голове мысль, отражаясь от стенок черепа и каждый раз возвращаясь в самый центр принятия решений, где, судя по всему, давно поселился вакуум.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Тащили Лёху без особого уважения, почти волоком, пиная и подталкивая стволами за всё, что попадалось под руку, и в какой-то момент ему показалось, что он всё-таки умер, а это просто такой странный, плохо организованный загробный мир. Потом его просто бросили — без церемоний, под ближайшие деревья, лицом в траву. Земля пахла пылью, дымом и чем-то кислым, будто война тут уже успела прокиснуть.

Немец с автоматом вдруг наклонился к нему и заорал так прямо в лицо, что Лёхе показалось — сейчас у того лопнут усы и нечищеные зубы повыскакивают от напряжения.

— Ты кто такой⁈ Где остальная ваша группа⁈ Какого чёрта вы тут делаете⁈

Он ткнул стволом почти в глаз — для убедительности, будто до этого убедительно не было.

Лёха медленно поднял глаза, мутно подумал пару секунд — исключительно из вредности — и вяло ответил почему-то по-английски, с тем самым акцентом, который гарантированно бесит всех и сразу.

— British.

Немец отпрянул, словно его укусили.

— Бритиш⁈ — взревел он. — Проклятые островитяне! Чего вам не сидится у себя на этом вашем камне посреди моря⁈

Он размахнулся винтовкой, но вовремя вспомнил, что пленный пока нужен, и ограничился тем, что треснул прикладом ему в живот. Усатый навис над Лёхой всей массой праведного негодования.

— Ничего! — орал он. — Ничего, ты мне за всё ответишь! За всех своих ублюдков! Кишки по веткам развешу!

Лёха кивнул, насколько позволяла голова, понимая немца через слово на третье.

— Как прям, так сразу, — сказал он миролюбиво и тут же подумал, что если его сейчас расстреляют, то исключительно за произношение.

Немец этого, к счастью, не понял.

Перед ними, чуть поодаль, торчала разгромленная «восемь-восемь».

Почти целая — ствол на месте, затвор открыт, словно ожидая очередного снаряда, только прицел разбит вдребезги. И потому вся эта махина теперь смотрелась особенно бессмысленно, как идеально исправный инструмент, у которого выбили глаза.

Вокруг живописно лежали тела — в самых неудачных позах, какие только может придумать человеческая фантазия в состоянии агонии.

Немцев было всего двое.

Один, с винтовкой, встал у Лёхи почти заботливо — расставил ноги, упёр приклад в плечо и наставил ствол прямо ему в грудь.

Второй, с автоматом, пошёл к зенитке. Он шёл медленно, матерясь и размахивая руками. Заглядывал под лафет, пинал сапогом тела, наклонялся к раненым и каждый раз орал в сторону напарника:

— Один!

— Два!

— Семь! Семь, чёртовы британцы!

Он замолчал, потом вернулся и добавил с явным разочарованием:

— Вилли! Бегом к командиру! Доложишь, что зенитчиков всех перебили, трое еле живых. И я взял в плен одного из диверсантов.

Потом он посмотрел на валяющегося Лёху и добавил, злорадно улыбаясь:

— Диверсант тоже ранен. И несколько раз.

Лёха лежал, моргал и старательно собирал мир обратно в одну картинку. Получалось плохо. Голова гудела, тело не очень слушалось, а главное — мысль о побеге выглядела откровенно издевательской. Он попробовал пошевелить рукой — рука пошевелилась. Это уже было обнадёживающе.

Он медленно повернул голову. Немец с винтовкой активно шевелил поршнями, исчезая в листве.

— Семь… Это я удачно поохотился, — донеслось от зенитки.

Лёха перевёл взгляд обратно на автомат. Потом — на ботинки немца. На лицо усатого. Потом на дерево слева. Потом снова на ботинки. И лицо усатого ему совсем не понравилось.

— Суко, если уж сбегать, то сейчас. Потому что дальше будет только хуже, — подумал Лёха.

Он глубоко вдохнул, выдохнул и стал прикидывать, с какой именно глупости начать.

— Ну, — прорычал усатый, доставая нож, — сейчас посмотрим, что у тебя внутри.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

В этот самый момент, когда нож ухмыляющегося немецкого садиста замер в каком-то жалком сантиметре от глаза нашего смелого, но глупого героя, вдали послышался тарахтящий звук. Не выстрел, не крик — именно звук, знакомый, механический и до боли неуместный в сложившейся ситуации. Звук стал громче, резче, и на другой конец поляны вкатился мотоцикл с фельджандармом за рулём.

Усатый замер. Плотоядно ухмыльнулся в лицо и аккуратно, с сожалением, убрал нож, переложил руки на автомат и повернулся к источнику шума.

И тут Лёха с холодным ужасом узнал торчащие из-под каски жандарма тёмные кудряшки.

— Только не это… — вихрем пронеслась мысль.

Усатый, впрочем, видя знакомую форму, слегка расслабился, но на всякий случай рявкнул:

— Хальт!

И поднял левую руку в останавливающем жесте, как дирижёр, который всё ещё надеется спасти концерт.

Жандарм неловко попытался затормозить. Мотоцикл взбрыкнул, подпрыгнул, наехал на корень, задумался. Руль резко вырвался из рук погонщика, и железный конь кувырнулся, отправив жандарма в короткий, но выразительный полёт — аккурат по курсу усатого.

Усатый замер на секунду, а потом громко заржал. Нагло, искренне и с таким удовольствием, что выкрикнул в сторону жандарма длинную тираду — явно что-то крайне обидное, из тех слов, которые переводчики предпочитают опускать.

Жандарм зашевелился, запутываясь в длинном плаще, кое-как встал, поправил каску — и Лёха с отчётливым чувством обречённого удивления увидел в его руках автомат.

Вирджиния держала автомат со страхом и ужасом, словно это была ядовитая и крайне недовольная змея.

— Ну пипец, — мелькнуло у Лёхи. — Сейчас она зажмурит глаза, и её хлопнут.

Зная меткость своей подруги, он даже перестал бояться. Страх просто устал.

Усатый, всё ещё нервно хохоча, махнул рукой, мол, подходи!

Жандарм сделал шаг вперёд, наступил на плащ, снова запнулся и рыбкой полетел вперёд, одновременно с этим вцепившись в спуск.

Пистолет-пулемёт ожил. Он захлебнулся очередью, поливая пулями всё подряд — поляну, зенитку, кусты, воздух, судьбу и, возможно, чьё-то будущее потомство. Все замерли на долгие, вязкие секунды, пока железная машинка с деловым рвением пожирала патроны.

Когда всё стихло, стало ясно, что Вирджиния, можно сказать, никуда не попала.

Всеми тридцатью одним патроном из магазина пистолет-пулемёта.

Единственный дельный выстрел пришёлся ровно в лоб усатому.

Он постоял полсекунды, словно пытался понять, что именно пошло не так, а потом сложился — аккуратно, без суеты, будто из надувной куклы кто-то выдернул пробку.

Второй выстрел можно было считать спорным. Пуля располосовала штаны на заднице нашего героя, обожгла сверкающие ягодицы и умчалась дальше в лес. Лёха отказался считать такое безобразие попаданием. Второй патрон…

Лёха подпрыгнул от острой боли в заднице и, сверкая дырой, рванул к своей героической подруге.

— Хи-хи, смотри! В жопе дырка! — восходящая звезда американской журналистики Вирджиния не нашла более приличных слов.

И нервно захихикала, а потом вцепилась в Лёху и зарыдала.

— Ну что ты! Ты всё-таки попала! — погладил её по голове наш красавец, ещё раз погладил её по голове и рванул к зенитке.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Обер-лейтенант Хорст Опиц как раз собирался поверить, что худшее на сегодня уже случилось и счастливо закончилось, когда снова услышал выстрелы. Сначала одиночные, резкие, потом короткую очередь — где-то там, за складкой местности, у зенитной позиции. Он машинально посмотрел на часы и тут же разозлился на себя за эту привычку: время сегодня вело себя отвратительно и доверия не заслуживало.

Через несколько очень долгих минут из-за кустов вывалился посыльный. Бежал он неровно, с винтовкой наперевес, запыхавшийся и явно пребывающий в шоке. Остановился, согнулся пополам, вдохнул, выдохнул и начал докладывать, сбиваясь и проглатывая слова.

— Господин обер-лейтенант… зенитчики… перебиты все… англичане, диверсанты… — он махнул рукой куда-то в сторону поля. — Расчёт почти весь… одного англичанина взяли в плен… живого, то есть уже, наверное, раненого… Курт с ним…

Опиц выпрямился и посмотрел туда, куда показывал солдат. В пыльной дымке он успел заметить, как единственный оставшийся целым французский танк, не торопясь и с каким-то почти издевательским достоинством, развернулся и исчез в клубах пыли, словно всё произошедшее его совершенно не касалось.

— Чёрт, хоть одна хорошая новость за день, — сказал Опиц негромко.

Он шагнул к рации, сорвал трубку и заговорил быстро, чётко, уже без эмоций.

— Здесь блокпост. Нападение диверсантов. Зенитная позиция уничтожена. Есть пленные. Требую немедленного подкрепления. Повторяю: у меня девять человек, один броневик и два мотоцикла против роты французских танков. Атака отбита, но возможно повторение в любой момент!

Радио зашипело, подумало и прохрипело ответом.

Приказ был прост и неприятен.

Оставаться на месте. Контролировать дорогу. Пехотный батальон на подходе. О любых изменениях докладывать немедленно.

Обер-лейтенант ещё не успел ответить, как с тыла на дорогу выкатился мотоцикл. На нём восседали двое фельджандармов. Они тряслись на кочках, их мотало из стороны в сторону, и они явно не ожидали встретить тут кого-то живого.

— Куда их несёт⁈ — заорал Опиц и махнул рукой, требуя остановиться.

Мотоцикл приблизился и пронёсся мимо, обдав собравшихся вонючим выхлопом и короткой, злой автоматной очередью.

— Аларм! — заорал кто-то.

Через несколько десятков секунд сторонний наблюдатель увидел бы апоплексическую картину — по полевой дороге весело нёсся мотоцикл, преследуемый броневиком. Оба участника движения периодически куда-то стреляли.

Дорога была разбита в хлам: мотоцикл подпрыгивал, как бешеный, броневик трясло так, будто внутри стирали гравий. Иногда его двадцати миллиметровая пушка весело огрызалась выстрелом — больше для самоуспокоения, чем с надеждой попасть по цели.

Как случилось, что они погнались за диверсантами, обер-лейтенант Хорст Опиц не смог бы точно объяснить даже на допросе и после долгого размышления.