700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 18 Бухгалтерия мировой культуры

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Лёха проснулся от того, что в кабинете кто-то дышал слишком аккуратно. Не как посетитель, не как экскурсовод, а как человек, который считает вдохи.

Голова всё ещё слегка гудела, будто в ней ночью проводили реставрационные работы. Глаза открывались медленно и неохотно. На груди он обнаружил чужой халат с аккуратной вышивкой «Directeur». Лёха посмотрел на надпись, потом на потолок и философски подумал:

«Главное — не уточнять, как я тут оказался. История не любит подробностей».

Перед ним стоял сухой, аккуратный господин в сером костюме. Лицо интеллигентное, взгляд холодный, как альпийский лёд.

— Господин директор, — мягко произнёс он, — позвольте представиться. Карл-Хайнц Факен. Представитель швейцарских страховщиков частных и государственных коллекций искусства.

Лёха закрыл один глаз. Открыл другой. Проверил, не снится ли.

— Страховщиков… — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал начальственно, а не страдальчески. — Прекрасно. Ну застрахуйте меня. Или застрахерьте. Как вам больше нравится.

— Меня интересует судьба «La Gioconda», — удивлённо, но всё ещё вежливо продолжил Факен. — Согласно ряду источников, её текущее местонахождение требует немедленного подтверждения.

«А вот это уже любопытно», — подумал Лёха и принял почти вертикальное положение, отчего в голове прозвучал артиллерийский залп.

— Судьба? — переспросил он. — Судьба у неё нормальная. Французская.

Факен не улыбнулся. Он вообще, кажется, не знал, как это делается.

— Я прошу лишь краткого осмотра.

Лёха подумал, что если сейчас лечь обратно и накрыться халатом, возможно, всё исчезнет. Но швейцарец стоял как памятник точности.

— Ну смотрите! — наш герой наконец махнул рукой. — Товарищ страхователь. Вон она стоит. В полной целостности и сохранности.

В углу кабинета действительно стоял аккуратный ящик с накладными запорами.

Факен подошёл, наклонился и очень осторожно приподнял крышку на пару сантиметров.

Лёха мгновенно оказался рядом и резко опустил её обратно.

— Вы что, простудить её хотите? — прошипел он. — Температура, влажность! Вы с ума сошли! Ещё эксперт называется!

— Я должен был убедиться, что…

— Убедились. Видели! Жива, здорова, улыбается. А теперь проваливайте отсюда.

Факен побледнел. В глазах мелькнуло что-то совсем не страховое.

— Господин директор… — тихо произнёс он. — Мы обязаны немедленно изъять её и вывести в Швейцарию. Там условия хранения гарантированно стабильны.

— Щас, — спокойно ответил Лёха. — Уже бегу, волосы назад. Оставляйте тогда страховой депозит.

— Простите?

— Миллион. Франков. Можно и фунтами стерлингов.

Факен моргнул и удивлённо уставился на нашего нахала.

— Вы же не думаете, что я ношу при себе такую сумму.

— Ну тогда идите лесом. — Лёха потянулся и стал подумывать, как бы ещё вздремнуть.

Пауза повисла плотная, как швейцарский туман.

Внутри Факена явно происходил сложный расчёт. Возможно, даже с участием пистолета. Он смотрел на Лёху так, будто оценивал, не пора ли сократить предстоящие издержки вместе с директором.

— Я не могу оставить картину в таком состоянии, — процедил наконец он.

— Состояние у неё лучше, чем у меня, — буркнул Лёха. — И жалуется она явно меньше.

Факен, видимо, всё-таки решился и медленно поставил свой саквояж на стол. Щёлкнули замки. Внутри аккуратными пачками лежали новенькие франки.

— Здесь четыреста тысяч, — ровно произнёс он. — Гарантийный депозит на временную эвакуацию объекта в нейтральную зону хранения. Остальная сумма будет оформлена через наше представительство завтра утром.

Лёха покосился на пачки, приподнял бровь и впёр мутноватый взор в безупречно одетого херра швейцарца. Или швейцарского херра.

— Маловато для вечной ценности, херр страховой агент, — протянул он.

— Это не покупка, — несколько нервно уточнил Факен. — Это обеспечение сохранности. С обязательством возврата. После окончания военных действий объект подлежит возврату законному владельцу.

Факен начал доставать изрядное количество бумаг.

«Ага», — подумал Лёха. — «После окончания. Очень удобно сформулировано».

Чернила легли сухо и аккуратно. Подписи Факена получились строгими и красивыми, Лёхины — кривоватыми.

Лёха взвесил саквояж в руке.

— Ладно. Считайте, что Джоконда временно… эээ… передана на ответственное хранение нейтральному и дружественному нам государству.

Факен подошёл к ящику. На этот раз Лёха не мешал. Швейцарец осторожно закрыл крышку, прижал её к груди так, будто это был младенец мировой культуры, и направился к двери.

Перед выходом он обернулся.

— Господин директор… история запомнит это ваше мудрое решение.

— Не сомневаюсь! Главное, чтобы вы сумели вывезти её из Парижа. А то темно и хулиганы! — пробормотал Лёха и рухнул обратно в кресло.

Дверь закрылась тихо, и в кабинете снова воцарилось спокойствие.

На столе остался сиротливо стоять кожаный саквояж, где лежали четыреста тысяч франков.

Лёха посмотрел на саквояж и вздохнул:

— Вот так всегда. И откуда это вылезает! Вроде боевой лётчик, уважаемый месью. А вот не могу без торговли. Сколько там уже у Анри этих Мадонн, тьфу, Мона Лиз осталось?

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

В тёмном и пустом коридоре, где лампы горели одна через пять и вполсилы, шаги отдавались слишком громко, и оберштурмфюрер Факен не выдержал. Он остановился, воровато оглянулся по сторонам и осторожно, почти благоговейно приоткрыл крышку ящика.

Из полумрака на него взглянули вечные, слегка туманные глаза с той самой загадочной улыбкой, из-за которой пол-Европы сходило с ума уже несколько столетий.

Факен замер. Закрыл крышку плотнее.

— Срочно… — прошептал он самому себе. — Лететь. В Швейцарию. Пока французы не хватились.

Он аккуратно закрыл крышку и сильнее прижал ящик к груди.

— Повезло. Зверски повезло. Нет, эта Франция обречена! Алкаш-директор, — холодно подумал он. — Он просто не понимает, сколько это стоит. Четыреста тысяч франков! Ха!

Мысль о саквояже с деньгами, оставшемся в кабинете, даже не вызывала воспоминаний.

«Хорошо, что взял с собой наличность», — отметил он мысленно. — «В отчёте укажу, что израсходован один миллион… хотя нет, пусть полтора, а то не поверят: франков из оперативной кассы на обеспечение изъятия объекта. Разница — это неизбежные издержки транспортировки».

«Наверняка буду представлен самому фюреру. На следующей неделе в Берлине выставка изящного искусства. Надо непременно успеть!»

Факен ускорил шаг.

«Дельту нужно будет срочно обменять на фунты. Пока эти французские фантики ещё чего-то стоят».

Он почти улыбнулся. Через час, когда в центр ушла шифровка, Факен уже гнал машину в сторону швейцарской границы.

Война войной, искусство искусством, а карьера и бухгалтерия — святое.

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Три парашютиста в костюмах ассенизаторов вошли в Лувр через служебный вход с видом людей, которые убеждены, что великие цивилизации погибают не под фанфары, а тихо — через заднюю дверь и исключительно по ведомости хозяйственного отдела.

Резиновые сапоги глухо стучали по камню. Брезентовые куртки висели на плечах чуть мешковато, ремни были затянуты слишком плотно для людей, якобы занятых прочисткой труб. Под брезентом угадывалось оборудование, к сантехнике имеющее весьма и весьма отдалённое отношение.

Первым шёл Мюллер. Он вообще всегда шёл первым в их группе. В его представлении история обязана была расступаться, если он смотрел на неё достаточно пристально.

Вахтёр, пожилой француз с усами эпохи Третьей республики, попытался возмущённо сказать что-то про пропуска, регламент и то, что в такое время инспекции обычно не проводят.

Мюллер просто шагнул ближе и легонько стукнул его кулаком.

— Аккуратнее, — прошипел за его спиной Рот. — Прибьёшь придурка! Нам не нужен шум.

— Он мог нашуметь, — спокойно ответил Мюллер.

— Вроде дышит, — поправился Рот, оттаскивая старичка на кушетку за углом и ловко связывая.

В Лувре было пусто. Почти пусто. Эвакуация прошла заранее, шедевры разъехались по замкам провинций, большинство сотрудников распустили по домам или отправили сопровождать ящики с историей. С этим трудно было спорить.

Но дальше стало сложнее и интереснее.

Из-за колонны вынырнула уборщица. Маленькая, сухая, с ведром и шваброй — как последний бастион французской цивилизации, которому забыли сообщить о капитуляции.

Она окинула троицу взглядом, в котором читалась не тревога за судьбу страны, а профессиональное презрение к мужчинам, которые ходят по чисто вымытому полу в уличной обуви.

— C’est fermé! «Закрыто!» — заявила она с такой уверенностью, будто могла остановить не только инспекцию, но и половину Вермахта одной интонацией.

Рот шагнул вперёд, намереваясь провести «быструю нейтрализацию».

Через секунду он согнулся, хватая ртом воздух.

Ручка от швабры, применённая с точностью и самоотверженностью, оказалась аргументом, который трудно было игнорировать.

— Проклятье! Французская террористка… — прохрипел Рот, пытаясь нащупать, где у него солнечное сплетение.

— Французская школа, — сухо заметил Крюгер, наблюдая за развитием культурного обмена.

Уборщицу всё же удалось усадить на стул, связать и относительно вежливо объяснить, что сантехническая инспекция носит временный характер и направлена исключительно на рост благосостояния.

— Пообещай ей вымыть за собой пол! — пошутил Рот, чувствуя, как настроение поднимается.

Дальше их маршрут стал напоминать караван работорговцев, только вместо рынка — мраморные галереи, а вместо цепей — верёвки.

Вахтёр. Уборщица. Ещё один клерк, который до последнего пытался выяснить, что они тут делают.

Со стороны это выглядело как странная экскурсия: строгие гиды и группа людей, которые не очень понимают, что именно им показывают.

Быстрый допрос уборщицы ничего не дал. Маленькая старушка самоотверженно обозвала Мюллера баварской колбасой и ловко плюнула ему в глаз.

— Почему баварская⁈ Я из Тюрингии! — удивился Мюллер.

Клерк раскололся сразу и до самой задницы, сдав всех: свою любовницу, внебрачных детей, левые накладные на мойку окон и вывоз мусора и даже дырку в женскую раздевалку за портьерами. Он очень хотел, но никак не мог пойти на сотрудничество со следствием в силу устоявшегося заблуждения о вывозе всех полотен в замки долины Луары. А может, и просто не знал ничего.

В какой-то момент Мюллер заметил мальчишку. Лет семь. В кепке. Тот замер на секунду в конце коридора, глядя на него, на Рота и Крюгера, и исчез за поворотом так быстро, словно его втянула сама перспектива эпохи Возрождения.

Мюллер вскинул руку.

Крюгер аккуратно, но твёрдо отвёл его палец от спускового крючка.

— Тихо, — процедил он. — Нам не нужна тут вся французская армия.

— Это всего лишь ребёнок, — буркнул Мюллер.

— Именно, — ответил Крюгер. — А дети орут громче сирен.

Затем Рот отловил смотрителя.

Им оказался худощавый мужчина лет семидесяти на вид, с выражением лица человека, который всю жизнь охранял искусство от варваров, но не предполагал, что встретит варваров прямо тут — в резиновых сапогах и с хозяйственными сумками.

Через несколько минут в зале эпохи классицизма образовалась странная композиция. На стульях, аккуратно, почти музейно симметрично, сидели привязанные клерк, уборщица и сам смотритель. Во ртах — носки, явно не соответствующие эпохе Возрождения.

Смотритель сначала сопротивлялся с неожиданной страстью. Он дёргался, шипел и, выплюнув носок на секунду, включил настоящего дурака, утверждая, что всё — решительно всё — вывезено из Лувра и что господа пришли поздно, слишком поздно, и вообще их ждёт исключительно пустота и разочарование.

— Все полотна вывезены! — прохрипел он. — Совсем все! Здесь теперь только эхо!

Мюллер слушал с каменным лицом. Рот раздражённо переминался. Крюгер наблюдал, оценивая, сколько в словах смотрителя правды, а сколько — национальной гордости.

Когда же у глаза уборщицы блеснул холодный металл ножа, смотритель резко поменял свою приверженность героизму.

Он обмяк.

— В подвале… — нехотя выдохнул он. — Есть одно полотно… Спустили в подвалы.

— Какое? — спокойно спросил Крюгер.

Смотритель сглотнул.

— Леонардо да Винчи.

В этот момент уборщица, сумевшая освободить рот, зло крикнула:

— Анри! Тряпка! Все мужчины — тряпки! Лучше бы тебе в детстве отрезали язык! И уши, и яйца заодно бы поотрезали, чем так позориться!

— Жюли, я тебя знаю половину жизни… — прохрипел смотритель обиженно.

— Всё равно, — отрезала она. — Слабак.

Рот покосился на неё с уважением.

— Нам нужен подвал, — сухо ответил Крюгер. — Пусть ведёт.

И троица в сапогах — впереди смотритель, мягко подталкиваемый пистолетом Мюллера, следом Рот и Крюгер — двинулась туда, где, по словам побеждённого хранителя, история решила переждать войну.

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Однако насладиться заслуженным отдыхом местному коммерсанту не удалось.

Лёха только успел удобно вытянуть ноги под директорским столом, прикинуть, сколько весят его двести тысяч франков — он решил честно поделить пополам с владельцем копий — в пересчёте на моральное удовлетворение, как дверь снова скрипнула. Оказалось, это не Анри. Голосов не было. Было ощущение, что в кабинет не вошли, а аккуратно просочились двое.

Первый — узкое лицо, аккуратная бородка, пенсне. Второй — молчаливый, прямой, как линейка, с жёсткой складкой в глазах.

— Мы представители швейцарского культурного центра, — начал бородатый с небольшим и мягким поклоном. — Базельский художественный музей. Искренне озабочены состоянием ваших экспонатов и хотим предложить посильную помощь.

— Доктор искусствоведения Герхард фон Шпангель, — представился он.

— Его ассистент Отто Кноблох, — добавил второй коротко.

Лёха медленно повернул к ним голову.

— Хотите прикупить что-то по случаю? — спросил он, лучась недоброжелательностью. — Недорого и сразу.

— Ну что вы… — обиженно начал свою тираду доктор. — Мы предлагаем безвозмездную помощь оказавшемуся в беде музею перед лицом врага для…

— Подают за углом, на площади, — оборвал его Лёха. — Деньги с собой есть? Что хотели? Скульптуры, статуи, картины, золото Людовика?

Доктор нервно поправил пенсне и уставился на Лёху, развалившегося за столом.

— До нас дошли слухи о бедственном состоянии творения Леонардо да Винчи, его несравненной Джоконды, и мы считаем своим долгом…

— Охрана! — громко крикнул Лёха. — Выведите блаженного на улицу!

Кноблох шагнул вперёд, мягко, но решительно отодвинул доктора, попутно ткнув его под рёбра для прерывания словесного поноса.

— Что и сколько? — спросил он без эмоций.

Лёха сразу оживился и демонстративно нацепил самое приветливое выражение из своих лиц. Окружающим при этом иногда хотелось съесть лимон, видя такое искреннее участие.

— Недорого. Два миллиона. Наличными. Естественно, с оформлением всех бумаг и под расписку о временном вывозе на сохранение.

Кноблох кивнул, не моргая. Доктор побледнел.

— Это невозможно! — прошептал Шпангель. — Два миллиона!

— Тогда о чём говорить с такими нищебродами? — развёл руками Лёха, лучезарно улыбаясь. — А чего вы сюда припёрлись? Красть моё время?

Он поправил халатик с надписью «Directeur» и, не торопясь, встал, продефилировал через кабинет, поманил парочку и немного приоткрыл ящик.

Эффект получился мощный.

У профессора задрожали губы, и пальцы стали нервно перебирать полы пиджака. У лейтенанта взгляд стал прицельным, как у снайпера перед выстрелом.

— Это… — выдохнул Шпангель. — Это подлинник?

— Нет, бл***ть! — не удержался от сарказма иновременный торговец антиквариатом. — А вы думали, я тут репродукции коллекционирую?

Лёха захлопнул крышку и неторопливо достал саквояж.

— Вот смотрите. Задаток от ваших же страховщиков.

Он открыл саквояж. Пачки франков весело зашуршали, как сухие листья в осеннем парке.

Парочка неверяще уставилась на бумажное изобилие, затем быстро переглянулась.

В кабинете стало очень тихо. Даже карта Франции на стене, казалось, затаила дыхание.

Короткий, но жаркий и упорный торг занял минут десять. Цифры плавали в воздухе, сходились, расходились, заходили на цель и сбрасывали свои аргументы, как пикирующие бомбардировщики над узлом сопротивления.

— Шестьсот тысяч, — наконец произнёс Кноблох. — Наличными. Сейчас.

Шпангель схватился за сердце.

— Под расписку, — тут же уточнил Лёха, не меняя тона. — С формулировкой о временном вывозе объекта на ответственное хранение в нейтральное государство. С обязательством возврата законному владельцу после окончания военных действий. Без двусмысленностей и без мелкого шрифта.

Кноблох чуть склонил голову.

Через минуту на столе появился ещё один саквояж — несколько толще первого и куда более внушительный на вид. Лёха неторопливо проверил замки, перелистал пару пачек, послушал характерный шорох банкнот и только после этого удовлетворённо кивнул.

Ящик даже опломбировали печатями Лувра, нашедшимися в шкафу у стены. Бумаги подписали быстро, сухо и без лишних слов — так подписывают документы, за которыми следует длинная цепочка последствий.

Шпангель прижал ящик к груди с выражением человека, который несёт не просто картину, а концентрированную философию Европы, аккуратно упакованную в фанеру и сургуч.

— Я вам максимум могу дать три, — сказал им Лёха на прощание, — может быть, даже четыре часа до того, как вас начнут искать на всех дорогах.

Через двадцать минут ещё одна машина с двумя любителями быстрой езды присоединилась к автопробегу в сторону Швейцарии.

Лёха остался в кабинете один.

Посмотрел на два кожаных саквояжа на столе. Потрогал вышивку «Directeur».

— Хороший сегодня день, — пробормотал он. — Очень культурный.

И тут в кабинет буквально влетел Жан-Поль. Не вошёл — влетел, как с пробежки под обстрелом. Губы у него тряслись, глаза занимали поллица, а воздух он глотал так, будто только что пробежался несколько раз вокруг Лувра.

— Кокс! Скорее!!!

Лёха медленно повернул голову.

— Если это опять про культуру, я сегодня больше не принимаю, — устало произнёс наш герой, поглаживая саквояж. — Культурная программа перевыполнена.

— Немцы! — выдохнул Жан-Поль.