700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 23 Летающее недоразумение

01 июня 1940 года. Военное министерство, центр Парижа, Франция.

Жан-Мари, бледную и бесчувственную, увезли в госпиталь под вой сирены и отчаянные жесты санитаров.

— Она будет жить? — Жизель не отходила от подруги.

— С божьей помощью, — философски ответил санитар.

Лёха попытался пойти следом, но его аккуратно, почти галантно, перехватили под локоть деятели в форме военной полиции.

— Мсье, вы у нас тоже герой. Пройдёмте.

Его и Жизель препроводили в местную salle de discipline. Звучало это прилично, но на деле оказалось гауптвахтой — комнатой размером с приличный шкаф и одной лавкой, явно рассчитанной на одного патриота средней комплекции.

— Добро пожаловать в Париж, моя фея летающего домика! — вздохнул Лёха. — Романтика.

— Молчи, гад, — произнесла Жизель и уселась на лавку.

За что она дулась на Кокса, тот отказывался понимать категорически, аккуратно подвинув её худосочный зад и пристроив рядом свой, тоже не изрядных размеров. Через пять минут он уже клевал носом, приваливаясь к Жизель. Через десять — спал. Проснулся он от грохота двери и обнаружил, что лежит на лавке, а Жизель устроилась у него под рукой, удобно и хозяйственно развалившись на мягком лётчике, будто так и было задумано.

— Подъём? — прошептал он.

— Не крутись, — сонно ответила она. — Ты мягкий.

Дверь распахнулась.

— Встать! Быстро!

— Уже бежим. Немедленно и тут же, — пробормотал Лёха.

Их выдернули, как были — в пыльных, мятых комбинезонах — и затолкали с сопровождающим мрачным офицером в крошечный французский автомобильчик, который, по ощущениям, был рассчитан на двух студентов, а не на героев дня. Машина больше часа трясла их по не впечатляющим дорогам.

Высадили их у Военного министерства и чуть ли не пинками погнали внутрь.

Дальше театр абсурда продолжил своё представление.

— Боже мой! Куда в таком виде? — заламывал руки упитанный толстячок в форме майора. — Где его фуражка? Где щётка? Кто-нибудь, поправьте это! Мадемуазель! Вы же не на Пляс Пигаль! Немедленно! Приведите всё в порядок!

Лёхе вытирали лицо так энергично, будто пытались стереть не копоть, а его биографию. Жизель попытались пригладить волосы.

— Не трогайте, — процедила она. — Они сами знают, как лежать.

Затем появился офицер явно от протокола — сухой, вытянутый лейтенант с голосом человека, который родился читать приказы, — и их потащили в центральный зал приёмов.

Их поставили в центре парадного зала, украшенного колоннами, флагами, как положено спасителям символа Франции, и сказали ждать. Сами премьер-министры Франции и Британии вручат награды!

Минут через пятнадцать в зал вбежал адъютант и ужасающим шёпотом прокричал:

— Что вы здесь стоите? Военный министр ждёт в своём кабинете!

Сопровождающий их лейтенант побледнел. Лёха с Жизель переглянулись. Далее троица припустила рысью в другой конец немалого военного здания.

Их быстро, почти бегом, попытались завести через боковую дверь в кабинет, но… тут уже адъютант военного министра встал грудью на защиту босса и, сделав страшные глаза, произнёс:

— Куда! Там совещание! Ждите!

Награждаемые упали на стулья, поставленные несколько криво, и попытались отдышаться.

Минут через десять дверь снова распахнулась.

— Господин министр срочно отбыл. Просили… без него. Ну… они же лётчики, награды при вас, — адъютант кивнул на коробочки, — передайте их в департамент авиации!

Их провели ещё дальше — по коридору, мимо портретов, мимо каких-то занятых офицеров и в итоге остановили у широкой лестницы, где было прохладно и пахло воском для паркета.

— Ждите тут! — обречённо сказал их лейтенант и исчез за дверью.

Минут через десять из-за двери появился капитан от авиации и сопровождающий их лейтенант.

— Все заняты! — капитан достал из коробочки крестик с красной лентой и, стараясь сохранить остатки торжественности, произнёс:

— За проявленное мужество… за предотвращение…

— Не спи! — прошипела Жизель, пнув зевающего Лёху ботинком.

В этот момент из-за двери служебного коридора выползла уборщица с ведром и шваброй. Она остановилась, окинула взглядом пыльных лётчиков с красными ленточками и громыхнула ведром.

Капитан приколол крестик к комбинезону Жизель.

— Поздравляю, мадемуазель! Вы Кавалер ордена Почётного легиона.

— Ноги вытирать надо перед входом! — управитель ведра и тряпки совершенно не разделяла торжественности момента.

Уборщица протиснулась между офицерами, махнула ведром и пригрозила почему-то мокрой тряпкой Коксу.

— Простите, мадам, ничего личного, — автоматически ответил Лёха.

Капитан, спеша, приколол маленький крестик на красной ленте и Лёхе.

— А чего такой маленький? — удивился Лёха, чем ввёл в полный ступор и капитана, и лейтенанта. — Я думал, дадут побольше.

И они, кавалеры Почётного легиона, остались стоять у лестницы, где только что прошла уборка, с ощущением, что Франция в мае сорокового вручает ордена примерно так же, как держит фронт — на бегу, с грохотом и слегка наискосок.

Потом был фуршет. Точнее — фуршетик. А ещё точнее, их отвели в буфет, и лейтенант жестом показал на разложенные микроскопические бутербродики: мол, угощайтесь!

Голодные Лёха с Жизель ударили по канапе слаженно и сосредоточенно. Пара генералов тревожно наблюдала, как с подносов исчезает стратегический запас бутербродов.

— Это на всех! — лейтенант озабоченно попытался остановить разграбление буфета.

— Мы и есть эти «все», — спокойно отбил атаку Лёха, запихивая в рот ещё одно французское недоразумение.

Позже их довезли до военной гостиницы. Портье долго и с подозрением изучал их лица.

— У нас было награждение, — отрезала Жизель и ткнула в крестик на груди Лёхи.

— Вам разные комнаты? — наконец портье выразил словами свою нерешительность.

Лёха заржал, Жизель покраснела и схватила со стойки ключ. Портье подумал несколько мгновений, проводил фигуру мадемуазель взглядом и выложил на стойку ещё один ключ.

— Может быть оно того и не стоит, — помимо всего портье оказался склонен к философии.

Вода в кране оказалась горячей — почти чудо для мая сорокового. Лёха стоял под душем, смывая гарь и сегодняшний день.

— Париж, — пел он, натираясь мочалкой. — Красивый, наверное, город. Жалко темно и Эйфеля не видно.

Наш герой рухнул на кровать и мгновенно уснул.

Ночью ему снилось, что кто-то шепчет на ухо:

— Нахал… самоуверенный варвар… скотовод проклятый… ходячее происшествие…

— Это сон, — пробормотал он.

— Конечно, сон, — ответил «сон» знакомым шёпотом и нахально проник под его одеяло.

01 июня 1940 года. Гостиница при военном министерстве, центр Парижа, Франция.

Утром в военной гостинице кормили так, словно повар заранее знал, что благодарности от вояк не последует.

Кофе был жидкий, но горячий — и этим гордился.

Зато багет — настоящим, свежим и хрустящим, без иллюзий и без попыток заместиться чем-нибудь попроще.

Крошечный кусочек масла лежал на блюдце с большим достоинством.

— Сразу видно, повара тоже люди и у них тоже есть дети, — посмеялся Лёха, пытаясь совместить багет и масло, которое видимо являлось частью государственного резерва и его выдавалось почти по описи.

Джем стоял в общей здоровенной банке, к которой Жизель подошла с выражением лёгкого недоверия. Лёха не стал привередничать и залез туда столовой ложкой, заставив её вознести глаза к потолку и осуждающе покачать головой.

Тонкий ломтик ветчины, прозрачный до философии, больше напоминал родственника туалетной бумаги, чем продукт животного происхождения.

Жизель ела спокойно, аккуратно, и даже красиво с выражением исключительно довольной кошки, которая даже не подозревает, куда подевалась сметана со стола.

Ночью, разумеется, по её версии, ничего не происходило.

Лёха посмотрел на неё поверх газеты и вспомнил, как «сон» осторожно пытался пробраться к нему под одеяло, будто искал тёплое убежище от мировых катастроф. Он решил не портить комедию. Пусть такой прекрасный спектакль продолжается, решил наш герой.

— Ну то? Посмотрим разочек вид на звёзды из моего номера или сразу рванем на аэродром? — сказал он улыбаясь, будто обсуждал стратегическую операцию.

Жизель аккуратно допила кофе, поставила чашку и подняла на него свои тёмные глаза.

— Разумеется на аэродром, — ответила она тщательно выговаривая слова. — Мы же приличные люди.

Лёхино предложение минут сорок-пятьдесят прогуляться пешком до Северного вокзала, она отвергла и теперь наш товарищ ориентировался на местности вместе с картой парижского метро.

Цветные линии пересекались, прерывались, всплывали, раздваивались и снова сходились. Названия станций звучали как заклинания. Он прищурился, наклонил голову, повернул карту, потом ещё раз прищурился.

— Значит, если мы здесь… — пробормотал он, водя пальцем по бумажке. — То вот эта синяя должна… нет, подожди. Это же фиолетовая. Или она тоже синяя?

Жизель стояла в стороне, заинтересованно разглядывая Лёху.

— Это очевидно, — сказала она наконец, смеясь. — Ты австралиец.

— Почему сразу австралиец?

— Потому что у вас в пампасах нет метро! Сейчас ты разглядываешь карту вверх ногами.

— У нас нет пампасов!

Поезд загудел где-то в тоннеле. Жизель тяжело вздохнула, шагнула к нему, взяла за руку и потянула его к нужной платформе.

— Я почти разобрался.

— Конечно, — сказала она. — Ещё неделя, и ты бы, возможно, даже уехал в правильную сторону. Ты кстати не дальтоник? — повергла она его в шок.

И повела его дальше, не отпуская руку, чтобы не потерялся в цветах и направлениях столицы.

Пригородный поезд до Ле Бурже — не роскошный экспресс. Вагоны третьего класса. Деревянные сиденья. Скрип при каждом толчке. Копоть на окнах, которую бессмысленно было стирать — она возвращалась через пять минут.

Они устроились у окна. Жизель смотрела наружу с видом человека, который занят исключительно ландшафтом. Лёха смотрел на неё и думал, что эта война — странная штука. Одни отступают к морю, другие делают вид, что ничего не случилось.

По времени процесс занял около тридцати минут. Париж постепенно редел, дома становились ниже, между ними появлялись склады, мастерские, полосы пустырей.

Их самолёт стоял в дальнем углу, за ангарами технической службы, будто наказанный и поставленный в угол подумать о своём поведении.

Лёха обошёл машину, внимательно рассмотрел поврежденное крыло, забрался на крыло и полез внутрь. В дальнем уголу, за сиденьем вытащил аккуратно завернутый свёрток. Он развернул уголок, заглянул и удовлетворённо хмыкнул.

— Заначка на месте, — негромко сказал он.

— Что на месте? — отозвалась Жизель из своей кабины.

— Вера в человечество на месте.

Он аккуратно изъял большую часть наторгованного честным и непосильным трудом, убрал заначку обратно, закрыл панель и выбрался наружу, весь в пыли и счастье.

Механики подтянулись быстро. Французы в засаленных комбинезонах, с усталыми лицами людей, которые которые работают не за славу и не за медали.

— Не вижу пока ничего страшного, — сказал старший, щурясь на крыло. — Клепальных работ на несколько дней.

— А геометрия? — спросил Лёха.

Механик пожал плечами.

— Да не понятно, пошла она или нет. Так, на взгляд вроде как и нет. Лонжерон живой. Если бы пошла — мы бы увидели.

— А если не увидите?

— Тогда ты увидишь или ощутишь это в воздухе, — спокойно ответил француз и почесал затылок.

Лёха посмотрел на них внимательно.

— Обещаю личные премиальные за самоотверженную работу. За день успеете?

— Два и то, если не отрываться. Запчатей то нет, будем изображать художественную самодеятельность.

Пару дней машина стояла раскрытая, как пациент на операционном столе. В ангаре в это время стучали молотки и щёлкали заклёпки, и крыло медленно возвращалось к жизни.

А Лёха эти два дня счастья провел с Жизель в Париже.

Утром и днём Жизель держалась безупречно. На людях она была весёлой и лёгкой, совершенно не подходящей к нервному военному Парижу. Они, разумеется, были просто одним экипажом — по её официальной версии.

Она рассуждала о погоде, о топливных нормах, о состоянии аэродромов с таким видом, будто Лёха для неё всего лишь коллега по цеху и не более.

Лёха наблюдал за этим спектаклем с искренним интересом. Роль удавалась ей блестяще.

Париж за окном дышал осторожно, где-то далеко гудели машины, редкие сирены напоминали, что война никуда не делась.

И в какой-то момент под одеялом появлялось движение. Осторожное, будто это не женщина, а действительно очередной сон решил забраться поближе.

Лёха не открывал глаз и ждал в засаде.

Тёплая ладонь осторожно скользнула по его бедру, будто проверяя, спит он или нет. И нахальная нарушительница спокойствия полезла дальше.

— Попалась! — сильные руки лётчика поймали самые мягкие части тела девушки.

Жизель тихо, глупо хихикала, как школьница, пойманная на месте преступления.

— Я просто замёрзла. Кокс! Замолчи немедленно!

Она помолчала секунду, потом снова захихикала.

02 июня 1940 года. Военное министерство, центр Парижа, Франция.

Жизель провела несколько часов в департаменте авиации и вышла оттуда с ощущением, что фронт держится на энтузиазме, героизме и случайных криках из коридора. Бардак был организованный, неразбериха — полная, паника — с французским шармом.

До своей группы она дозванивалась так долго, будто пыталась связаться с Марсом. Причём случайно поймала их в совершенно другом месте, чем были уверены штабные деятели из министерства. В итоге выяснилось, что их уже третий раз за десять дней перебросили на новый аэродром — всё в пределах ста километров в долине Луары, но с таким энтузиазмом, словно это разные континенты. И, разумеется, обещали чуть ли не завтра перебросить снова.

Служба обеспечения, вооружения, горючего, запчастей и прочих мелочей, без которых самолёты обычно не летают, за этим кочующим цирком не поспевала. Бомбы ехали не туда, механики теряли ящики, бензин опаздывал, а штаб продолжал чертить стрелки на карте.

Жизель вежливо посоветовали починить самолёт и «догонять группу». Где и когда именно — уточнять никто не рискнул.

В оперативном зале повисла пауза, из тех, что пахнут большими приватизационными возможностями.

— В Ле Бурже стоит боеготовый DB-7. И он ничей?

Из-за стола поднялся вежливый офицер.

— Мадемуазель, прошу уделить нам несколько минут вашего драгоценного внимания. Оперативный отдел хотел бы уточнить… некоторые детали.

Дверь кабинета закрылась мягко, почти заботливо.

Оказалось, что второго июня оперативный отдел хотел совсем немного. Слетать в район Дюнкерка и посмотреть, как там происходит эвакуация. Где сосредотачиваются немецкие части, куда тянутся колонны, что делается на дорогах к югу от побережья. Уточнить обстановку. А если по пути подвернётся достойная цель — четыре сотни килограммов взрывчатки помогут поддержать обороняющиеся французские части.

Жизель сложила руки.

— У меня нет ни бомб, ни бензина. И мой стрелок в госпитале.

В комнате даже не вздрогнули.

— Это же Ле Бурже. Бензин и бомбы будут. А стрелок вам сегодня не потребуется.

Через час дверь снова открылась, и внутрь вошёл молодой лейтенант разведки — аккуратный, в очках, с портфелем и фотоаппаратом.

— Я назначен наблюдателем. Аэрофотосъёмка и фиксация целей.

Он произнёс это так, будто речь шла о научной экскурсии.

Жизель посмотрела на фотоаппарат, потом на карту на стене, где чуть к северу от реки Сомма жирным карандашом уже провёли линию фронта и спросила:

— А стрелять из пулемёта вы умеете? — её трясло от злости.

— Я не пробовал, но наверное умею, — видимо мама в детстве привила ему ремнём знание, что обманывать не хорошо.

03 июня 1940 года. Правительственный перрон аэропорта Ле Бурже, пригород Парижа, Франция.

Ранним утром 3 июня, заправленный под завязку, самолёт выкатился на бетон Ле Бурже и, коротко взрыкнув двигателями, начал разбег — туда, где одни товарищи отчаянно пытались не утонуть в Канале, другие товарищи столь же отчаянно их вытаскивали, а третьи, им совсем не товарищи, предпринимали все силы, чтобы утопить и первых, и вторых.

Весь остаток вчерашнего дня, после того как Жизель, кипящая как перегретый радиатор, возникла на Лёхином горизонте в сопровождении очкарика с портфелем, прошёл с редкой продуктивностью. Самолёт залатали, клёпку проверили, проводку подтянули. Лёха честно отгрузил механикам обещанные плюшки из стратегического запаса благодарности. Механики оживились, самолёт засиял, как будто и не знал, что его уже мысленно списали.

Затем настал черёд нового члена экипажа.

Курс молодого бойца начался без фанфар.

После теоретической части лейтенант, серьёзно поправив очки, заявил, что всё, в сущности, понятно и объяснять больше не надо.

Лёха посмотрел на него, на турель, на тонкий ствол пулемёта и только кивнул:

— Вот и прекрасно. Значит, у нас есть шанс.

Он позвал очкарика на крыло — мол, поднимайтесь, покажу ещё одну тонкость. Лейтенант, стараясь держаться достойно, выбрался наружу, осторожно ступая по металлу.

Лёха в лучших традициях старых мультфильмов внезапно ткнул рукой в сторону хвоста:

— О!

Лейтенант послушно развернулся.

И в ту же секунду получил знатного, методически выверенного пендаля, от которого рыбкой нырнул с крыла прямо на землю, подняв небольшое, но выразительное облако пыли.

Он сел, поправил очки, ошалело моргнул.

Сверху спокойно прозвучало:

— Пошёл в ж***пу! Пока не сдашь мне стрельбу, никуда не полетишь.

С земли раздался протестующий вопль, полный академического возмущения.

— Вы не имеете права! Это недопустимо! Я офицер разведки!

— Можешь начинать проваливать прямо сейчас, — невозмутимо ответил стоящий на крыле Кокс.

Слово, которое он при этом употребил, было значительно энергичнее, но мы не будем провоцировать читателя и оставим его за кадром.

Очкарик поднялся, отряхнулся с достоинством, которое слегка прихрамывалo, и снова полез на крыло.

Курс молодого бойца продолжился.

Очкарик старательно заряжал пулемёт, разряжал, снова заряжал, целился в воображаемые «мессершмитты», имитировал очереди, перебирался из нижней установки в верхнюю и обратно, цепляясь локтями и коленями за всё, что торчало. Лёха терпеливо объяснял.

И вот настало время проверить, что судьба приготовила на сегодня. DB-7, известный в будущем как «Бостон», легко оторвался от взлётной полосы и, набирая высоту, взял курс на север.