700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 21 Почти свободное небо

31 мая 1940 года. Небо в районе Амьена, Франция.

Они обошли Париж стороной, чтобы не ввергать в лишние переживания жителей столицы. Фронт возник впереди дымными неровными столбами, тянущимися от земли.

Ведущий «Бостон» капитана Болфана прибавил обороты, выведя двигатели вплотную к максимальным. Правый ведомый Луи Бейне чуть подотстал, ломая строй, левый Фернан-Луи Эстев висел как приклеенный. Кокс с Жизель замыкали строй, болтаясь внутри вытянутого ромба, стараясь не отстать и не въехать в идущие впереди самолёты.

Четыре «Бостона» вытянулись ромбом, бомбы тянули вниз, моторы гудели на максимальных оборотах, выдавая честные четыреста с небольшим километров в час — больше с бомбами выжать сложно, если не хочешь потом собирать моторы по кускам.

— Правый пятый, дистанцию держи, — с удовольствием высказался Кокс по громкой связи. — А то ломаешь всю торжественность момента.

Самолёт Луи Бейне под пятым тактическим номером постепенно занимал своё место в строю.

Кокс сидел привычно в своём кресле, думая, что по сравнению с СБ тут прямо-таки курорт: можно чуть откинуться назад и лениво наблюдать, как под крылом проплывают аккуратные французские поля. Утро вступало в свои права, заливая всё ярким солнечным светом; где-то там, внизу, уже, наверное, варят кофе и даже не подозревают, что над ними везут по четыреста килограммов аргументов.

Всё выглядело очень прилично, если забыть, что впереди — Дюнкерк и немецкая артиллерия.

И вот тогда стрелок Жан-Мари сзади вдруг заорала так, будто ей в трусы засунули ужа:

— Слева! Сверху! Двое заходят!

Кокс покрутил головой и увидел их почти сразу. Из голубизны неба сходящимся курсом выходила пара тёмных силуэтов. Узкие крылья, характерный изгиб, хищный профиль. Сто девятые.

— Возвращаются с патруля над линией фронта, судя по высоте и траектории. И вдруг — подарок, — подумал наш герой.

— А вот и гости нежданные, — пробормотал он, чуть приотстав, пытаясь дать хоть какое-то пространство для манёвра.

Мессеры не стали мудрить. Они и не собирались устраивать воздушную дискуссию. Просто перевернулись через крыло и спикировали в атаку — чисто, уверенно, используя преимущество в высоте и разменяв его на скорость.

Сзади сразу загрохотало. Пулемёт ожил, кабину наполнил знакомый металлический гул. Гильзы, звеня, посыпались по полу кабины. Жан-Мари открыла огонь раньше всех — почти истерично, длинной очередью, будто надеясь прошить небо насквозь.

Первый мессер прошёл над правым ведомым, как нож по бумаге. Очереди мелькнули по крылу, по фюзеляжу, но, похоже, больше для психологического эффекта. Второй атаковал с небольшим упреждением, нырнув чуть глубже. Кокс на секунду почувствовал, как самолёт дрогнул от ударов — не пробоины, а просто близкие разрывы трасс.

Мессеры пронеслись мимо, скользнули вперёд, и Кокс увидел, как они, снижаясь, уходят вправо, в сторону Седана. Ни разворота, ни попытки повторить заход.

В кабине повисла странная тишина, только моторы продолжали своё упрямое пение.

— Проверка, — в шлемофоне возник голос ведущего. — Все целы?

По очереди отозвались экипажи. Один из ведомых доложил о паре пробоин в консоли крыла. Ничего критичного. Бомбы на месте. Люди живы.

Кокс снова посмотрел вправо, туда, где исчезли немецкие силуэты.

— Повезло, — сказал он уже тише. — Видимо, топливо на исходе. Им домой хочется больше, чем нам в Дюнкерк.

Он откинулся в кресле и чуть усмехнулся.

— Ладно, господа. Экскурсия продолжается. Пейзажи дальше будут ещё интереснее.

И строй, чуть растрёпанный, но целый, пошёл дальше к границе, где небо уже начинало пахнуть войной по-настоящему.

31 мая 1940 года. Небо над Дюнкерком, Франция.

Над Дюнкерком их встретило зрелище, от которого у Кокса внутри что-то одновременно обрадовалось и насторожилось, потому что впереди, чуть выше и правее, в идеальном плотном построении шёл целый прямоугольник «Харрикейнов», летящих крыло к крылу так аккуратно, будто их вырезали из картона и приклеили к небу.

— Летающий матрас! Ничему придурки не учатся, — спокойно заметил Лёха, разглядывая эту воздушную геометрию.

Матрас сначала бодро понёсся прямо на них, как будто решил с ходу выяснить, кто здесь лишний, потом, видимо, различил силуэты «Бостонов», кокарды и общую окраску бомбардировщиков, признал их союзниками и слегка смутился и, не меняя выражения лица, лёг на параллельный курс.

Рации, разумеется, жили каждая своей жизнью и на своих частотах, поэтому командир английской группы объяснялся старым проверенным способом — покачиванием крыльев и широкими жестами из кабины, как будто дирижировал невидимым оркестром. Болфан ответил тем же, сдержанно и официально, а Кокс, не желая отставать от международного протокола, продемонстрировал из своей кабины более краткий и универсальный знак дружбы народов — оттопыренный вверх средний палец, который понятен без перевода от Ла-Манша до Нью-Йорка.

Замыкающие «Харрикейны» в это время были заняты куда более приземлённой задачей — они старательно держали дистанцию, чтобы не въехать в хвост впереди идущему, так что на небо смотреть им было особо и некогда, вся их вселенная сузилась до зелёного фюзеляжа перед пропеллером.

«Харрикейны» плавно ушли выше и правее, как будто решив, что бомбардировщики — это уже взрослые люди и пока приглядят за собой сами.

И именно в этот момент сверху, от самого солнца, будто кто-то аккуратно снял защитную крышку, в пикировании вошла пара немцев.

Лёха смотрел, словно в театре, как в километре от них тёмные силуэты вывалились из света, на секунду зависли и сразу пошли вниз, без лишних предупреждений. Ведущий выбрал правого замыкающего «Харрикейнов» и не попал, трассы очередей прошли чуть в стороне, ведомый целился в крайнего левого. Левый замыкающий даже не успел понять, что происходит, потому что его мир всё ещё состоял из хвоста впереди идущего, и в этот мир внезапно ворвалась очередь.

Самолёт дёрнулся, вспыхнул короткой злой искрой, потом накренился и, кувыркнувшись, пошёл вниз с тем странным спокойствием, которое бывает только у машин, уже лишённых управления.

— Козлы проклятые! — выдал Лёха в сторону теоретиков, придумавших такой странный строй.

Много позже он узнал, что маршал авиации Даунинг аж до сорок первого года гордился строгой красотой выдуманного им строя истребителей.

Главное зло называлось «vic formation» — тройка самолётов клином, очень плотным. Несколько таких троек составляли эскадрилью, и получался аккуратный прямоугольник — тот самый «летающий матрас».

— Старый пида***с! — товарищ маршал бы сожрал свою трость, если бы каким-то образом узнал, что о нём думает Кокс, хотя скорее уже Кокс затолкал бы ему эту самую трость в известное место, наблюдая абсолютно бесполезную жертву британцев.

Немцы не стали задерживаться. Они сделали разворот, аккуратно ушли горкой обратно на высоту и растворились в синеве, как будто их вообще не было.

«Харрикейны» даже не заметили, что в строю стало на один самолёт меньше.

Со стороны Бельгии тем временем появилась новая стая «мессершмиттов», и вот тут английский матрас внезапно ожил, немного расправился и отважно пошёл в атаку. Вдалеке строй распался, небо начало закручиваться в сложную металлическую карусель, и Лёха увидел несколько дымных нитей, уходящих к земле, словно кто-то штопал горизонт чёрной ниткой.

— Три минуты до сброса, — нервно скомандовала Жизель, и даже треск эфира показался напряжённым в ожидании вынужденного знакомства с немецкой зенитной артиллерией.

От клубящегося вдалеке боя отделилась четвёрка «мессеров» и уверенно пошла вниз на них.

— На боевом курсе, — прозвучала команда ведущего.

Они выровнялись, словно на параде, и по сигналу ведущего Болфана разом сбросили по четыре стокилограммовые бомбы. Самолёт тряхнуло, он ощутимо вздохнул, став легче.

Лёха глянул вниз и, щурясь от солнца, объявил по внутренней связи:

— Смотри-ка! Куда-то попали! Знатно поля перекопали французам, можно картошку сажать. Или морковку.

— Кокс, заткнись, — раздражённо отрезала Жизель.

В этот момент «мессеры» зашли в атаку коротко и жёстко.

Они вывалились из солнца двумя парами, выбирая цель, как волки выбирают самого толстого и неповоротливого в стаде. Стрелки в хвостах «Бостонов» открыли огонь почти одновременно, пулемёты взревели, длинные очереди разрезали воздух, трассы пересекались, прошивали пространство, и вокруг хвостов зазвенело так, будто кто-то рассыпал по небу мешок гвоздей.

Правый ведомый Луи Бейне шёл впереди чуть ниже. Кокс успел увидеть, как на его фюзеляже вспыхнули короткие искры попаданий, затем что-то ударило в район двигателя, и мотор внезапно вспыхнул изнутри — не взрывом, не эффектной вспышкой, а каким-то зловещим внутренним огнём, будто в крыле чиркнули спичкой и оставили её гореть.

Пламя вырвалось из-под капота двигателя, винт застыл, машина качнулась, и аккуратный ромб, ещё секунду назад державшийся в воздухе, начал расползаться.

— Правый горит! — прокричал пилот в эфире.

Бейне попытался удержать самолёт, но огонь уже лизал крыло, и «Бостон» пошёл вниз, сначала плавно, потом всё быстрее, теряя строй, высоту и надежду.

Лёхин самолёт тоже вздрогнул от попаданий почти сразу же после этого. Что-то резко хлопнуло в правой консоли, по обшивке прошла дробная дрожь, и в кабине запахло горячим металлом и порохом. Он инстинктивно подал машину чуть вниз и в сторону, стараясь не ломать курс.

В шлемофоне прозвучала короткая, злостная тирада словами, которые не слишком подходили для женского лексикона, и в переводе на приличный язык стрелок Жан-Мари процедила сквозь зубы, что ранена в ногу, но жива и может дальше стрелять.

И действительно, пулемёт продолжил стрелять, трассы ушли вверх, заставив один из «мессеров» нервно отвернуть.

Вдалеке к ним спешила растянутая цепочка «Харрикейнов». Они шли уже не идеально стройно, без прежней геометрической гордости, но неслись на выручку. Английских лётчиков можно было упрекнуть в чрезмерной любви к инструкциям и построениям, но не в отсутствии храбрости. Они развернулись и пошли на помощь к союзникам.

В этот момент самолёт Болфана резко лёг вправо. Манёвр был решительный, почти рубящий, как если бы он одним движением перерезал невидимую нить строя.

— Рассыпаемся, к земле, курс домой! — прозвучал в рации его голос, сухой и напряжённый.

— Не вопрос! Это мы завсегда, пожалуйста! — отозвался Кокс, крутя головой и стараясь понять, откуда им прилетит следующий немецкий подарочек.

Ещё пара трасс прошла над кабиной, один «мессер» попытался зайти сверху, но тут в небе уже появились английские силуэты, и немцам пришлось выбирать, чем заниматься.

Лёха поставил свой «Бостон» почти вертикально на крыло, выкрутил руль вправо, отжал штурвал от себя, и тяжёлая машина, воя двигателями, пошла с ускорением вниз.

Высота начала уходить стремительно, земля распахнулась навстречу, поля и дороги стали расти в размерах, а скорость избавленной от бомб машины полезла вверх.

«Бостон» рванул прочь от такого поганого места, прямо по направлению на Париж.

31 мая 1940 года. Небо в районе Ле Бурже, Франция.

Обер-лейтенант Вольфганг Шмугель стоял по стойке «почти смирно» и с немым удивлением, которое постепенно перерастало в возмущение, слушал своего командира группы.

Командир говорил спокойно, почти устало, но смысл сводился к простому: нужно нанести удар по французскому центру связи под Парижем.

Шмугель был командиром Heinkel He 111 и летал не первый месяц. На борту его машины, под кабиной, аккуратной колонкой красовались с десяток крохотных чёрных бомбочек — отметки о выполненных боевых вылетах, и главное — каждая означала возвращение домой.

Обычно они шли большой формацией, часто всей эскадрильей, плотным строем, с истребительным прикрытием над головой. Эти зазнавшиеся свиристелки на «сто девятых» могли бесить своей манерой держаться, будто всё небо принадлежит им, но работу свою знали и делали её хорошо. Потери случались, но чаще от зенитного огня, чем от истребителей. В строю его «Хенкель» чувствовал себя уверенно.

Но тут всё рисовалось совершенно иначе.

Ему предлагалось на своей «корове» — так в шутку прозвали его He 111 в эскадре — идти почти в одиночку на высоте двух километров и накрыть какой-то центр связи на северо-восточной окраине Парижа. Ну хорошо, пообещали пару 109-х в прикрытие, но пара — это не зонтик, это скорее намёк на него.

Такие цели требовали точности, а точность — неожиданности и отсутствия высоты.

Поэтому предполагалось идти низко.

— Я всё понимаю, — сказал командир, глядя на него. — Но приказ командования. Все наши машины сейчас заняты под Дюнкерком. Ты и сам всё знаешь. Зато и у англичан та же история, их самолёты там же. У французов всё вообще рассыпалось. Если не считать случайностей, то небо почти свободно. Сам Ле Бурже, по данным разведки, пуст. Пару истребителей тебе выделят, встретишь над Сен-Квентином.

Шмугель слушал и молчал.

Он знал, что такое «почти свободно». Это значит, что где-то обязательно окажется кто-то, кому нечего терять и кто именно в этот день решит стать героем.

Около аэродрома истребителей под Сен-Кантеном их догнала пара «сто девятых». Истребители подошли быстро, обозначившись двумя тёмными силуэтами, потом вынырнув сбоку, чуть выше, с той лёгкой хищной грацией, которой бомбардировщики завидуют молча.

В эфире щёлкнуло, и раздался весёлый голос:

— Толстые, приём! Вижу вас. Подтяните газ.

Ведущий пары явно пребывал в хорошем настроении. Он легко поравнялся с «Хенкелем», будто тяжёлый бомбардировщик стоял на месте, и, наклонив машину, показал несколько характерных жестов — с общим смыслом: шевелитесь, мол.

Шмугель лишь фыркнул.

— Видим вас. Идём по маршруту, — спокойно ответил он.

Штурман, не желая оставаться в стороне, высунулся чуть вбок и устроил встречный кукольный театр, изобразив пальцами и жестами тоже не слишком приличное пожелание.

Истребитель качнул крыльями, и его пилот, смеясь, показал большой палец в ответ.

Довольные друг другом, они разошлись.

На подходе к цели пара «сто девятых» парила над ним метрах в пятистах, изредка покачивая крыльями — мол, мы тут, работаем, не дрейфь.

Шмугель мельком посмотрел вверх и удовлетворённо кивнул сам себе. С прикрытием, даже таким лаконичным, дышалось легче.

— До цели тридцать километров, — выдал штурман, возясь с картой и что-то прикидывая, шевеля губами. — Если ничего не изменится, через десять минут будем на месте.

Шмугель хмыкнул и произнёс:

— Тогда держи за нас кулаки!

Штурман коротко усмехнулся и постучал костяшками по борту.

— Лучше постучать по дереву, господин обер-лейтенант, а пальцы мне нужны для расчётов.

— Постучи себе по башке, единственная деревянная деталь в нашем самолёте! — пошутил пилот.

Видимо, металлический борт оказался фиговой заменой деревяшке, и через три минуты раздался голос ведущего «мессеров»:

— Толстый, приём! — ожил эфир весёлым голосом ведущего пары. — У нас гости. Слева, ниже. Четвёрка. Похоже на «Мораны». Идут нам наперерез.

Шмугель кинул взгляд в остекление. Внизу и далеко слева действительно мелькали тёмные точки, целеустремлённо несущиеся с явным намерением испортить кому-то утро.

— Вижу, — ответил он. — Идём на цель.

— Принято. Сейчас пощекочем этих петухов.

Истребители нырнули вниз резко и красиво, как будто всю жизнь только этого и ждали. Они ввинтились в строй французов, разорвали его, и вдали почти сразу началась круговерть — точки закрутились, разошлись, снова сошлись. Французов было четверо, немцев — двое, но «сто девятые» были быстрее, злее и явно чувствовали себя хозяевами положения.

Шмугель наблюдал краем глаза, не отрываясь от курса.

— Одного сбили, — через пару минут донёсся из эфира весёлый голос ведущего пары. — И ещё один дымит.

В небе одна из французских машин действительно клюнула носом и потянула вниз тонкую серую струйку.

Голос оборвался. В эфире некоторое время был только треск помех. Потом голос снова прорезался:

— Французы развернулись и уходят на север. Мы идём домой по остатку топлива. Удачно отбомбиться, толстый.