700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж!

Глава 7 Между линиями фронта

18 мая 1940 года. Сарай на безлюдной ферме, где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Она прижалась к нему всем телом и даже по-хозяйски закинула на него ногу, устроившись как кошка — разве что не начала мурлыкать. Хотя, возможно, и мурлыкала, просто Кокс этого уже не слышал, проваливаясь в мягкую дремоту после такого активного дня и ещё более активного вечера. Ночь была тёплой, сено пахло летом и чем-то давно забытым, а где-то внизу, под крышей, мир тихо делал вид, что войны в нём нет.

— Иногда я просто уверена, что ты не австралиец, Кокс, — протянула она тягучим голосом.

Лёха вздрогнул и вывалился из сладкой полудрёмы, как человек, которого внезапно позвали по имени в пустом зале.

Они устроились на ночлег на заброшенной ферме. Мотоцикл спрятали внизу, в сене, сами забрались наверх, под балки, где даже страхи звучали тише.

— Конечно! Я же эльф!

— Ослик ты ушастый, а не эльф! Мне кажется, ты мог быть финном… Хотя нет, они слишком медленные для тебя. Точно! Ты, Кокс, русский! Признавайся!

— Конечно, я русский, но почему? — поинтересовался Лёха, ошарашенный такой извращённой логикой сознания, приведшей, тем не менее, к правильному результату. Он уставился в темноту так, будто она могла дать ответ.

— А я была на Зимней войне. Сначала у финнов, а потом и у Советов. У них, также как у тебя, тараканы в голове. И они вешают макароны на уши!

— Лапшу вешают на уши.

— Да, да! Такие макароны, плоские… — радостно продолжила она. — И ещё у них есть загадки: Они строят домики без окон и дверей. И это… суют корнишоны в задницу. Угадай зачем?

— Корнишоны?.. В заднице? — Лёха окончательно проснулся и приподнялся на локте.

Он на секунду задумался и вдруг заржал как конь. Сна уже не было ни в одном глазу.

— Подожди… «Без окон, без дверей — полна ж***па огурцов»?

— Ну вот! Я так и говорю! — обрадовалась она. — А ещё они туда отвёртку засовывают! Зачем, Коксик, а?

— Шило в жопе, — фыркнул Лёха, давясь смехом. — Чтобы сидеть было трудно.

Она торжествующе кивнула.

— Вот! Я же говорю — ты русский! У тебя тоже шило в жопе! — она сделала паузу, подбирая слово, — В тебе есть…безбашенность. И полное отсутствие страха. И тупое упрямство.

— Слабоумие и отвага? — осторожно подсказал Лёха.

Она тихо рассмеялась и кивнула, прижимаясь крепче.

— Вот. Именно. Ты смелый, но глупый. Глупый, как ребёнок.

— Это комплимент или диагноз? — вздохнул он.

— Это наблюдение, — ответила она, зевая. — Но, если честно, мне с тобой почему-то спокойно.

Штирлиц как никогда был близок к провалу — не иначе за ним тащились лямки парашюта, иронично подумал Лёха, но не стал ничего говорить вслух. Он нежно чмокнул её в нос, аккуратно поправил сено под её нежной попой и подумал, что иногда случайные наблюдения оказываются самыми точными.

18 мая 1940 года, замок Шлосс-Дик, район Гревенблох, земля Северный Рейн — Вестфалия, Германия.

В штабе 8-го авиационного корпуса было душно, пахло табаком, картами и аккуратно сдерживаемым торжеством. Карта Франции на стене уже напоминала не стратегический документ, а плохо залеченный синяк — крупные синие стрелки перекрывали небольшие красные без всякого стыда.

Генерал авиации Вольфрам фон Рихтгоффен, двоюродный брат аса Первой мировой войны Манфреда фон Рихтгоффена, а ныне командующий 8-м авиационным корпусом Люфтваффе, стоял у стола, сложив руки за спиной, и удовлетворённо смотрел в окно на разившееся вокруг озеро и улыбался. Франция наконец начала выглядеть так, как ей и полагалось — в немецкой транскрипции.

— Бедняга Мёльдерс, — вздохнул начальник штаба, оберстлейтенант Герман Похер, сухой и точный офицер, отвечавший за всю оперативную механику корпуса в этой войне, листая бумаги. — Вы же слышали его прозвище в эскадрилье — хер-генерал?

Рихтгоффен не обернулся.

— Если это снова что-то непечатное, я предпочту не знать.

— Он Vati. («Папаша», нем.), — добавил начальник штаба почти с нежностью.

Рихтгоффен хмыкнул.

— Хер Генерал, — осторожно продолжил штабист, — Три разбитых самолёта за три дня, А теперь ещё и травма головы. Похоже, контузия.

— Контузия? — Рихтгоффен наконец повернулся.

— Врачи хотели оставить его на неделю в госпитале, без полётов, потом — врачебная комиссия… — штабист сделал паузу. — Но он сбежал в часть.

— Конечно, сбежал. От наших врачей кто хочешь сбежит, теряя тапки. — спокойно сказал Рихтгоффен. — И потом это же Мёльдерс. Даже если его запереть в госпитале, он начнёт сбивать самолёты плевками из окна палаты.

Начальник штаба кашлянул.

— Возможно, разумно временно перевести его на более спокойную работу. Например… в бомбардировщики.

Рихтгоффен медленно поднял бровь.

— Вы предлагаете пересадить его на летающую лопату? — он даже не скрывал удивления. — на Heinkel сто одиннадцатый? Это жестоко и несправедливо.

— Я лишь предположил…

— У него уже девять подтверждённых побед, — перебил Рихтгоффен. — Семь британских и две французских. И это мы не считаем его испанский вояж. И Железным крестом первого класса, — он снова прошелся к окну и вгляделся в другой берег озера, — кого попало не награждают.

Начальник штаба осторожно улыбнулся.

— Дадим ему десять дней, — отрезал Рихтгоффен. — Если за это время он не разобьёт всё, что у нас летает, — будем считать, что он выздоровел.

К 27 мая 1940 года Вернер Мёльдерс довёл личный счёт до двадцати сбитых французских и британских самолётов и стал первым лётчиком Люфтваффе, награждённым Рыцарским крестом.

В штабе это сочли убедительным медицинским заключением.

18 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Утро началось с простой и несколько нервической мысли, до которой Лёха дошёл не сразу, а с тем особым запозданием, с каким доходят самые очевидные вещи.

— До тебя всё доходит, как до жирафа! — констатировала Вирджиния, уперев руки в бока.

— Как до страуса! — машинально возразил задумавшийся Лёха. — У нас нет жирафов, а вот страусов сколько угодно.

И было с чего.

Объяснять человеку, как стрелять из пулемёта, оказалось куда сложнее, чем стрелять из него самому. Особенно если этот человек смотрит на оружие с выражением настороженного недоверия, словно на крупное, потенциально опасное и злопамятное животное.

Ви сидела в коляске, нервно сжав MG-34 обеими руками, и держала его так, будто он мог в любой момент ожить, огрызнуться и укусить.

— Ну что ты, маленький, давай, не упрямься… — к полному изумлению Лёхи шептала молодая женщина, пытаясь передёрнуть затвор.

— Сначала предохранитель. Потом затвор. Предохранитель! Затвор! И короткая очередь. Короткая. Не жми на курок, как будто тебе должны денег и не отдают.

— А он громкий? — с сомнением уточнила Ви, не сводя глаз с пулемёта.

Наш герой тяжело вздохнул.

Когда дело дошло до практики, они нашли пустое поле, зарядили в ленту пять патронов — и тут внезапно выяснилось, что перед каждым нажатием на спуск Ви инстинктивно, но с поразительным усердием зажмуривается, словно собирается шагнуть с вышки прямо в холодную воду.

Пулемёт, впрочем, вёл себя именно так, как и следовало ожидать от инженерного детища сумрачного тевтонского гения. Безупречно, хладнокровно и с полным равнодушием к человеческим нервам, которое отличает хорошо сделанную немецкую машину. В какой французский пейзаж улетели немецкие пули, можно было только гадать.

Затем они попробовали женское руление мотоцикла с коляской.

Немецкие военные полицаи поделились с ними стандартным армейским мотоциклом BMW R12 — суровым, угловатым и совершенно не подготовленным к встрече с женской логикой эмансипированной журналистки. В прошлой жизни Лёха был байкером, гонял и на «спортах», а, повзрослев, и на чопперах, но ручка коробки передач справа от бака, почти как у автомобиля, озадачила даже его.

— Давай, зайка, катнёмся. Себя показать, на других посмотреть, — с удовольствием продекларировал наш герой, в первый раз залезая в коляску.

И тут его поджидал облом. Себя показать — этого выходило с избытком, а вот на других посмотреть он попросту не успевал, хватаясь за борта коляски.

Если с машиной Ви управлялась уверенно и почти красиво — и даже на вопрос, почему здесь три педали при наличии у неё всего двух ног, она каким-то образом нашла для себя исчерпывающий ответ, — то мотоцикл оказался существом капризным, обидчивым и склонным к внезапным истерикам.

Он дёргался, глох, тянул в сторону и, казалось, готовился угробить наглых наездников при первой же возможности.

— Ну как, сексуально я веду? — поинтересовалась Ви и для удобства задрала юбку, демонстрируя симпатичные коленки.

— Я три раза кончил и один раз чуть не обо***рался, — в сердцах ответил байкер из будущего, вцепившись в бортик коляски.

Ви дулась минут десять, пыхтя, как паровоз под парами, и за это время успела трижды уехать в кювет, один раз почти перевернуться, многократно посетить колючие кусты — почему-то исключительно со стороны коляски — и даже один раз уверенно выбрать правильную передачу.

Выбор оказался сложным и при этом крайне неоднозначным.

Либо она стреляет без огонька. Либо рулит с огоньком.

В итоге Лёха убедил себя, что стреляет она всё таки лучше, чем рулит мотоциклом. Точнее, и то и другое она делала примерно одинаково хреново, но зажмуривать глаза при стрельбе Лёхе показалось несколько более безопасным занятием, чем при вождении мотоцикла.

Наш герой проверил углы обстрела и, убедившись, что быть перепиленным очередью прямо сейчас ему не грозит, запрыгнул в седло БМВ и взялся за руль.

Ви снова устроилась в коляске и, обиженно поглаживая пулемёт, обращаясь с ним теперь почти ласково, как с кошкой, которая шипит и царапается в ответ.

Он нацепил на них плащи фельджандармов, повесил на шеи бляхи и водрузил на головы каски. Правда, тёмные кудри Ви упрямо лезли из-под стали во все стороны, придавая новоиспечённому воину вид одновременно грозный и подозрительно двусмысленный.

Лёха посмотрел на солнце, прикинул направление и выбрал направление — куда-то на юг.

Дорога вилась перед ними, будто нарочно стараясь обойти каждое поле по отдельности и несколько раз, ни одно не обделив вниманием. Иногда она закручивалась такими петлями, что Лёхе начинало казаться, будто они ездят по одному и тому же месту, просто каждый раз под новым углом и со слегка изменёнными декорациями.

Минут через тридцать, посрамив Коперника, Лёха уже был уверен, что это солнце крутится вокруг него.

18 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

В какой-то момент кусты впереди внезапно разошлись в стороны, и они резко выкатились на берег узкой речушки, прямо к небольшому деревянному мостику.

И тут стало по-настоящему весело.

Навстречу им медленно, важно и неторопливо ползла короткая колонна немецких бензовозов.

— Это куда же нас занесло… — мелькнула в голове попаданца крайне несвоевременная мысль.

Три здоровенные машины шли одна за другой. Первая уже почти миновала мост, вторая пыхтела ровно на его середине, а третья только подкатывалась к настилу, поскрипывая и покряхтывая, как сытый зверь.

— Тихо. Сидим и делаем важный вид, — прохрипел Лёха пересохшим от стресса горлом и, подгазовывая, аккуратно съехал с узкой дороги на полянку перед мостом в попытке пропустить немецкую колонну.

Он развернул мотоцикл, привстал и важно махнул рукой, мол — проезжайте.

Но, видимо, судьбе сегодня было скучно, или колонна заправщиков тоже плутала по этому французскому пасторальному пейзажу.

Передняя машина вдруг фыркнула, качнулась и встала, клюнув носом. Из кабины выбрался офицер, радостно улыбаясь, что-то закричал и, размахивая руками, бодро зашагал в сторону мотоцикла самозванцев.

— Ты по-немецки говоришь? — шёпотом спросил Лёха, не поворачивая головы.

— Н-н-не-е-т… — донёсся из коляски ответ, полный концентрированного ужаса.

Лёха выдохнул и выдал всё, что пришло в голову на немецком языке.

— Найн! Цурюк! Шнеллен зи форвадрс!

Офицер остановился, моргнул и недоверчиво уставился на него.

— Вас? Вохин?

— Гитлер капут! — автоматически ляпнул Лёха и тут же мысленно прикусил себе язык уже на середине фразы.

В этот самый момент из коляски раздался странный, тонкий писк — где-то на уровне ультразвука, — сопровождаемый металлическим лязгом.

Пулемётная очередь рванула вверх, ловко распотрошив несколько ворон на ветках дерева у моста, затем метнулась вправо и упёрлась в замыкающий бензовоз. Машина вспухла, словно надутая изнутри, и взорвалась, превратившись в огненный факел.

Затем трасса прошла почти над самой землёй, перечеркнула второй бензовоз от бочки до кабины, и тот расцвёл оранжево-чёрным грибом. Потом очередь почему-то снова взмыла вверх, на секунду уставилась в небо, словно задумавшись, и с деловой точностью вошла в кабину первой машины, превращая её в аккуратный дуршлаг.

Звук двойного взрыва дошёл до участников представления с опозданием.

Немецкого офицера отшвырнуло метров на десять, срывая фуражку и куски формы, и впечатало в траву.

Лёху зверски качнуло, выбило из седла и швырнуло на землю, больно приложив раненой рукой.

Рядом сухо клацнул пулемёт, доев ленту до последнего патрона.

В коляске, крепко зажмурившись, сидела Вирджиния — рыдая, трясясь и пребывая в той стадии истерики, где процесс уже запущен и идёт уверенно и с огоньком.

Лёха лежал на спине, уставившись в небо, где всё ещё медленно и лениво плыли клочья дыма, и пытался понять, что именно болит сильнее — рука или чувство, что жизнь опять свернула куда не туда.

— Ви… — хрипло позвал он, не открывая глаз. — Ты там жива?

Из коляски донёсся судорожный всхлип, затем ещё один, потом характерный звук втягиваемого соплями воздуха.

— Я… я не хотела… — выдавила Вирджиния и тут же разрыдалась снова, уже громче и с надрывом. — Оно само! Я зажмурилась, а оно… а оно стреляло! Не виноватая я-я-я!

— Слава богу гранатометов ещё не изобрели, — мрачно заметил Лёха. — А то бы вся Франция уже взлетела к ебе… в общем высоко в небо.

Он осторожно приподнялся, сел, поморщился и посмотрел на мост. Вернее, на то, что от него осталось. Половина настила горела, вторая дымилась, а речушка под ним весело несла вниз по течению какие-то обломки, явно не предусмотренные французским пейзажем.

— Ви, — сказал он уже спокойнее. — Посмотри на меня.

Вирджиния послушно подняла голову. Глаза красные, ресницы слиплись, каска съехала набок, из-под неё во все стороны торчали те самые тёмные кудри, окончательно разрушая образ грозного воина рейха.

— Ты молодец, — вздохнул Лёха. — Мы живы. Немцы — нет. Если что, то так и выглядит успех.

— Правда? — с сомнением спросила она, доставая фотоаппарат.

— Вот это правильный подход! Где еще ты найдёшь такие кадры? Ваш Голливуд нервно будет курить в углу!.. — он посмотрел на пылающие бензовозы. — Хотя конечно, я предпочитаю заявлять о своём присутствии чуть менее заметно.

За мостом что глухо бухнуло ещё раз — догорала замыкающая машина, и в воздухе пахло так, что сомнений в дальнейшем развитии событий не оставалось.

Вирджиния молча кивнула, всё ещё всхлипывая, но уже собранно щелкая фотоаппаратом.

Лёха осмотрел оставшийся в живых бензовоз и кровожадно усмехнулся.

Через пять минут их мотоцикл дёрнулся, развернулся и, оставив за собой дым, вонь и крайне неловкую страницу истории, скрылся между кустами — ровно туда, откуда они так неудачно и выкатились.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Они успели отъехать от моста минут на десять, когда сзади, из-за кустов и складок местности, глухо бахнуло ещё раз — уже без огня, но с таким звуком, что даже мотор на секунду сбился с ритма.

— Что это⁈ — испуганно спросила Ви, инстинктивно вжимаясь ему в спину.

— Сюрприз для наступающей немецкой армии, — довольно ответил Лёха. — Всего-то верёвочку к двери кабины привязал. А потому что не надо дёргать руками всё подряд! Подумаешь, к верёвочке вашу же немецкую «колотушку» привязал.

— Колотушку⁈ — и так большие глаза Ви заняли пол-лица.

— Граната немецкая, на длинной ручке, у водителя была.

Он хмыкнул, но тут же посерьёзнел.

— Это значит, у нас с тобой минут десять форы от преследователей. Не больше.

Первым делом они избавились от пулемёта. Патронов к нему всё равно не осталось после той самой точной очереди зажмурившегося пулемётчика, а таскать на себе лишний металл сейчас было роскошью. Лёха быстро ослабил крепления, и тяжёлая железяка ушла в кусты с глухим, почти обиженным звуком.

Коляску он тоже снял без особых церемоний — к мотоциклу она крепилась болтами, и открутить их, привыкшим к авиационной технике рукам, заняло считаные минуты.

— Что один человек построил, другой завсегда сломать сможет, — произнёс наш герой, помахивая гаечным ключом, толкая осиротевшую коляску в кусты. Машина сразу стала легче, злее и шустрее понеслась по просёлкам.

Но ненадолго.

Километров через десять впереди внезапно донёсся грохот, затем — стрельба и крики, сливающиеся в сплошной гул. Лёха заглушил мотор, закатил мотоцикл в ближайшие кусты и, пригнувшись, осторожно пролез сквозь зелёную изгородь и высунулся, разглядывая край поля. Рядом с ним тут же нарисовалась любопытная женская голова.

В конце поля поднялась пыль — тяжёлая, густая, и вдалеке, из-за складки местности, на поле медленно и тяжело выползли четыре уёбищного вида машины — Char B1 bis, массивные и неуклюжие танки с толстой бронёй и короткими башенками, больше похожие на подвижные доты, чем на технику для современной войны.

Они ползли упрямо, уверенно, искренне веря, что броня и вес — это аргумент.

И тут из кустов впереди раздались резкие немецкие крики — короткие, отрывистые, командные. Почти сразу после этого воздух разорвал сухой, хлёсткий бабах, совсем не танковый, а высокий, злой, будто кто-то ударил кувалдой по рельсу.

Метрах в ста пятидесяти — двухстах от них из кустов вдруг вспух длинный огненный факел — восьмидесяти-восьмимиллиметровая немецкая зенитка включилась в веселье.

Рядом с первым танком вспыхнул взрыв — земля фонтаном ушла вверх, гусеницы на секунду скрылись в дыму. Машина дёрнулась, но продолжила упрямо ползти вперёд.

Секунд через десять жахнул ещё один удар по ушам. А затем ещё один.

Один из танков вспыхнул вдалеке — сначала тихо, почти обиженно, а потом сразу по-настоящему, с огнём, дымом и чёрным столбом, который не спутаешь ни с чем.

Лёха медленно выдохнул.

Посмотрел на Вирджинию — перемазанную землёй, копотью и чем-то ещё, с круглыми глазами и выбившимися кудрями. Притянул её за уши и поцеловал.

— Сиди тихо. А лучше доставай свой фотоаппарат, если там плёнка ещё осталась.

Он проверил магазин, закинул за спину автомат фельдфебеля и, не оглядываясь, полез обратно в кусты — снова спасать ещё оставшихся в живых французов.