Подними завесу

11. Орион

Татуировка в виде черепа.

Блядь, это было близко.

Мои пальцы дрожат, а сердце грохочет, как гром среди облаков, укрывающих горы, пока я осматриваю каждый винт, каждый провод и каждый уголок подвески внедорожника. Усталость и адреналин охватывают меня во время работы, и то, что я нахожу прикреплённую ко дну черную коробочку, не облегчает дело. Теперь, когда на меня не смотрит Луна, готовая наброситься при любом признаке слабости, наружу вылезает тревога, которую я подавлял, с того времени как мы с братьями начали вынашивать этот план.

С самой погони она проявляет ко мне равнодушие, смотрит только на вид за окном. Меня это устраивает. Она может разглядывать свой новый дом, не видя при этом, насколько я был на грани, пока увозил нас со вражеской территории в Лост Коув.

Прошедшие двадцать четыре часа были полным дурдомом.

Не так я хотел заявить права на свою невесту. За все время, что я наблюдал за Луной Бордо, лишь один раз мне удалось приблизиться к ней незамеченным. Ее полные желания стоны были музыкальным сопровождением моих фантазий следующие триста шестьдесят пять дней. Когда я наконец снова ее обнял, мне хотелось больше этого и меньше убийств, похищений и гонок на машинах.

Но Сол и Уайлды не оставили мне другого выбора, кроме как похитить то, что уже стало моим.

И в довершение всего, до того как у меня пропала связь в лесу, братья писали мне, что пока они проверяли других девочек из Труа-гард, Барт сбежал из больницы, каким-то образом избавившись от действия моего транквилизатора всего за час. То есть, Бартоломью Уайлд на свободе. Ничего хорошего.

Дэш и Хэтч разделились, отправившись на его поиски, а значит, я не могу помочь им с отслеживающими устройствами, которые Сол установил на их машины. Мы проверили все автомобили перед тем, как пошли на выступление, сняли одно с моей и выкинули его в ближайший мусорный бак, чтобы машины братьев стали приманками, а моя осталась чистой.

Мы должны были понять, что что-то не так. Устройства были убогих моделей и закреплены на виду. Нам и в голову не пришло, что Сол мог установить сразу два, но он не просто так стал главарем одной из самых опасных криминальных семей в стране. Этот умный ублюдок нас надул. Раз мои братья застряли в Новом Орлеане, а у меня во внедорожнике был трекер, Сол последовал за единственной двигающейся машиной. Моей.

Застонав, я поддеваю коробочку ножом. Эта штука прицепилась крепко, как клещ. Оно и понятно, это же модель Блэк Джек от «Блэкстоун Секьюритиз», так что я не ждал ничего меньшего. Но к счастью, после еще одного проворота ножа, она отпадает.

— Попалась, дрянь, — я ловлю ее рукой и выдыхаю, склонив голову в грязь.

Осознания того, что последние три часа я провел на территории Уайлдов с трекером оказывается достаточно, чтобы вывести меня из себя.

Конечно, Сол догнал нас ровно в тот момент, когда мы должны были вернуться в Дарк Корнер. Учитывая, что Нокс гнался за мной, как последний псих, я не мог позволить себе сделать резкий поворот и оказаться в окружении, так что мы ехали прямо в пасть льву.

И в пасть не просто льву. На территорию Рут «Босси» Уайлд. Она — матриарх, правящая на этой земле и бабушка тех самых Бартоломью, Руфуса и Озиаса, и такая же жестокая, как они все. Меньше всего на свете мне хотелось бы, чтобы Луна была среди Уайлдов, и тем не менее последние несколько часов я вез ее по местности, усеянной их знаменитыми минами, и где каждый угол или поворот могли оказаться ловушкой.

Спустя вечность я наконец вывез нас в полных красных оттенках леса Лост Коув, которые считаются у нас нейтральной территорией. Мы все еще в долгих часах от принадлежащей нам долины Дарк Корнер, но хотя бы Уайлды нас не тронут. Так что я свернул на первую попавшуюся грязную дорогу, чтобы укрыться и избавиться от Блэк Джека.

Заросшая тропа привела нас к каменистому утесу, в двадцати футах, под которым течет река. Дождевая вода наполнила ее, затапливая отмели и пенясь вокруг камней. От влажности футболка у меня под кожаной курткой липнет к потной груди. Ветер кружит под внедорожником, принося ароматы земли и дождя и немного разбавляя осеннюю жару.

В другой ситуации я бы снял куртку, но воздух тяжелеет, становится холоднее, ветер завывает, и это значит, что надвигается гроза. И судя по грозовым тучам, обнимающим горы на горизонте, она будет сильной. По радио объявили, что всю следующую неделю будет лить, как из ведра. «Самая сильная гроза этого столетия», — сказали они.

У нас тут не принято верить в такие катастрофичные прогнозы. Метеорологи редко оказываются правы, уделяя внимание равнинам и долинам, а не вершинам. Мы — другая экосистема, во всех смыслах, но независимо от того, правы ли они насчёт масштабов, шторм приближается, и мне нужно доставить мою девушку домой.

В этих горах часто бывают оползни, камнепады и промоины в самом плохом проявлении. После того, как выберемся из Лост Коув, мы проведем в дороге еще несколько часов, а сейчас уже сумерки. Я не почувствую себя в безопасности до тех пор, пока мы не окажемся на землях Кинга Фьюри, и я лишь хочу, чтобы моя невеста оказалась дома, где и должна быть.

Когда она окажется там, я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить ее стать моей. Я знаю, что смогу. Как смог мой отец с…

Не думай об этом.

Я запихиваю трекер в карман и снова осматриваю раму, теперь уже на предмет повреждений. Крылья и багажник Хедхантера побиты после нежных толчков, которыми я наградил машины Бордо, но все это я могу починить, если мне поможет Хэтч. Здесь все выглядит нормально.

Внедорожник надо мной накреняется.

Я замираю.

Когда больше ничего не движется, я сощуриваюсь, глядя на раму.

Мне же не почудилось, что…

Это снова происходит, и мои губы расползаются в неторопливой улыбке.

Я знал, что Луна Бордо подарит мне приключения, и она меня не разочаровала.

Подстроив движения под наклон машины надо мной, я беру лежащий рядом арбалет и бесшумно вылезаю с другой стороны. А это немалый подвиг для парня ростом в шесть футов пять дюймов, даже с учетом того, что машина поднята домкратом. Выбравшись, я перекидываю арбалет через спину и сижу пригнувшись, прислушиваясь.

Каким-то образом моя утонченная городская девочка умудряется шуршать листьями, хрустеть ветками и шепотом ругаться громче, чем звучит гром в небе. Мне придется учить ее ходить по лесу, но пока что я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не смеяться. На сцене она изящна, как лебедь, но сейчас она двигается так же легко, как поезд с углем.

Я прислоняюсь к внедорожнику и жду, когда она меня заметит.

Но у нее абсолютно нет инстинкта самосохранения, и она всматривается в лес вместо того, чтобы оглядеться вокруг. Я жду, придумывая, как было бы лучше поймать мою маленькую птичку.

Ее связанные фатином запястья как-то оказались спереди. Очень жаль, потому что ее идеальные круглые сиськи больше не торчат вперед, как лакомство на тарелке. Я разглядываю ее остальное тело — стройные линии, хрупкую шею, которая будто ждет, пока на ней окажется моя ладонь с набитым черепом, прозрачную юбку, едва скрывающую восхитительную задницу, в которую я жажду вцепиться зубами. Украшенная перьями корона все еще удерживает сзади половину ее волос, остальные разметались яркими волнами цвета вишневой колы на фоне лесной зелени.

Блядь, она великолепна.

Холодный из-за надвигающейся грозы воздух заставляет ее покрыться мурашками. Совсем скоро начнет лить. Нам нужно выдвигаться.

Я отталкиваюсь от внедорожника и встаю в полный рост в ожидании того, как она повернется и побежит. Меня удивляет, что она до сих пор не убежала, но в каком-то смысле я на это надеюсь. Я часами сидел в машине и теперь готов к хорошей погоне.

Но она ничего не делает, все еще вглядываясь в деревья.

Черт, она там без меня погибнет.

— Давай, — мой голос гремит, как гром в небе. — Беги.

Она замирает и медленно оборачивается на одной из обутых в балетки ног. Ее глаза, чистые как весенние воды, округляются.

Я скрещиваю руки, ухмыляясь.

— Разрешаю. Я уже очень долго не преследовал добычу.

Она хмурится, и я выдавливаю смешок, открывая багажник таким рывком, что он протестующе скрипит.

— Как бы там ни было, далеко ты не уйдешь. Если ты умеешь бегать по тротуарам Гарден Дистрикт, это еще не значит, что сможешь по камням, холмам и торчащим корням. Ты скорее растянешь лодыжку, чем убежишь от меня, — я киваю на ее связанные руки. — Особенно с подрезанными крыльями. А даже если убежишь, тут никого нет на целые мили вокруг. Городскую девчонку типа тебя еще до рассвета сожрут вампусы или бог-мады.¹⁹

Она сощуривается.

— Ты эти слова только что придумал.

— Уверяю тебя, нет. Тут кругом полно херни, о которой я ничего не знаю, а уж ты тем более ничего не знаешь.

— Может, я хочу рискнуть, — ухмыляется она. — Всяко лучше, чем в плену у парня, который пытался убить моих родных.

— Ты снова об этом? — я закатываю глаза, обходя вокруг машины. — Если бы я хотел их убить, они бы уже были мертвы. Но ты сама сказала, что Нокс умеет водить.

— Да, но ему не приходилось раньше соревноваться со стремящимся сдохнуть психопатом.

— Я уже сказал, это Хэтч, а не я. Но я уверен, ему понравилась погоня, — я издевательски постукиваю пальцем по щеке. — Он мог бы, ну не знаю, позволить мне мило прокатиться с женой по шоссе.

— Мило прокатиться? Да ты вел себя безрассудно.

— А ты кое-что знаешь об этом, да? — усмехаюсь я, опираясь на край багажника и глядя в салон.

Передняя дверь открыта. Связанные фатином руки у нее впереди. Я думал, что даже выбраться из ремней безопасности практически невозможно.

— Ты как, черт возьми, освободилась, Гудини?

Мой взгляд скользит по ней, в этот раз исключительно изучающий, потому что я пытаюсь найти ответ. Но она разглядывает меня из-под полуприкрытых век, начиная с ботинок, потом выше, пока не останавливается на том месте, где задравшаяся футболка и куртка открывают мой нижний пресс. Я хочу, чтобы она всегда так на меня смотрела.

Вдалеке низко и протяжно гремит гром.

Нам пора.

Я откашливаюсь.

Она качает головой так, будто отгоняет мысли, а я готов на все, чтобы они стали реальностью.

Мои брови ползут вверх, уголки губ подергиваются.

— Ты в порядке?

Она выпрямляется и смотрит этим самодовольным взглядом, от которого мне хочется ее поцеловать.

— Я балерина, так что я очень гибкая и у меня высокий болевой порог. Я достаточно растянула узлы, чтобы согнуть колени и пролезть через петлю рук, — она небрежно пожимает плечами. — С фатином и во внедорожнике это куда проще проделать, чем с наручниками в полицейской машине.

— Это впечатляет, — присвистываю я и дергаю бровями. — Гибкая и с высоким болевым порогом? Вот только не надо меня соблазнять.

— Мудак, — рычит она, сжимая руки. — Ты хоть знаешь, какой ты мерзкий?

— Только с тобой, — подмигиваю я, и на ее щеках цвета слоновой кости расцветает румянец.

Все говорят, что она выглядит, как мать, но для меня разница очевидна. Ее глаза светлее, улыбка шире, лицо как у фарфоровой куколки, но более небрежно, она худее и спортивнее и ходит, едва касаясь земли. За исключением времени, когда она в лесу, как выяснилось.

А эта ее крутость? В этом вся Луна, и мне это нравится. Кроткие и мягкие — не для меня. Таких выбирает Хэтч. Но то, как она заботится о друзьях и грызется с врагами, делает ее идеальной для меня.

Найдя во внедорожнике то, что мне нужно, я придерживаю вещи одной рукой, а затем с силой захлопываю то, что осталось от автоматической дверцы багажника. Хэтч бы убил меня, если бы увидел, как я это делаю, но с этим придётся разобраться позже.

Не полагаясь на удачу, я по кругу обхожу девушку, которая и понятия не имеет, что попала в ловушку.

Тревожным взглядом она осматривает пластиковый пакет и детский нарукавник для плавания, пока наконец не останавливается на моем арбалете.

— Почему ты просто так носишь с собой арбалет?

— Не просто так. Я охочусь.

— Так ты из тех парней, что целыми днями сидят в хижине и пьют пиво?

Я хмурюсь.

— Я стреляю, а не прицеливаюсь. Эти ребята раскладывают приманку, целятся и стреляют. А мне нравится погоня.

— Погоня? Ты привез эту штуку в Новый Орлеан, — усмехается она. — На кого ты собирался там охотиться?

Я не могу сдержать улыбку.

— На свою жену.

Ее глаза округляются, и я ухмыляюсь.

— А если серьезно, то я — старший в семье, и значит, когда Кинг отойдет от дел, я буду главой среди потомков Кинга Фьюри. А пока можешь считать меня энфорсером или вторым по званию. Мы все друг друга защищаем, но мы с Хэтчем более… активно. Особенно я. А Дэш — тот, кто когда-то станет кем-то значимым.

Она хмурится.

— Ты хочешь сказать, что охотишься на людей? С арбалетом? Это же смехотворно.

— Тебя же поймал, так? — я широко улыбаюсь.

Она закатывает глаза.

— Почему ты не используешь пистолеты и ножи, как все нормальные люди?

Я почти смеюсь от фразы «как все нормальные люди». Только в нашем мире можно думать, что «нормальные люди» вооружены и готовы драться, как мы все.

Но от ее вопроса в горле встает ком, из-за которого мне приходится откашляться.

— Они у меня есть. Думаю, можно сказать, что арбалет дорог мне, как память.

Теперь она всматривается в мое лицо. Не знаю, что она там видит, но ее взгляд смягчается, успокаивая боль у меня в груди, а потом она вздыхает.

— Ты странный.

Я усмехаюсь.

— Не думаю, что меня раньше так называли. Обычно так говорят про Хэтча.

— Да, но Хэтч меня не похищал, не пытался убить мою семью дважды и не настаивал на том, чтобы я вышла за него, будучи абсолютным незнакомцем. Так что, как видишь, я полагаюсь тут исключительно на факты.

Я смеюсь. Смеюсь. Прошлой ночью я впервые улыбнулся, не говоря уже о том, чтобы рассмеяться, впервые за все время сколько себя помню, и эта дурацкая улыбка никуда не исчезала с тех пор, как очнулась моя маленькая тиранша.

Это… приятно. Будто в груди стало легче там, где годами был тяжкий груз. За одно это мама бы ее полюбила.

Сердце болезненно сжимается. Блядь. Не знаю, обычно мне проще об этом не думать, но Луна заставляет меня чувствовать кучу разных вещей. Всю херню, которую я думал, что похоронил.

Я сглатываю сквозь боль в груди и запихиваю трекер в пластиковый пакет, оставшийся от последнего барбекю, которое мы устраивали на земле Фьюри. Это было… вечность назад. Мои кузены так выросли, что им больше не нужны нарукавники для плаванья.

Вздохнув из-за этих грустных мыслей, я вдыхаю и начинаю надувать резиновый круг.

— Что ты делаешь?

— Надуваю нарукавник, — говорю я, прежде чем выдохнуть в него весь воздух из легких.

Фыркнув, она с мягким звуком откидывается на внедорожник, разглядывая лес у меня за спиной. Потом возвращает взгляд на меня.

— Почему ты называешь родного отца Кингом?

Я отвечаю между выдохами.

— Так мы различаем разные ветви семьи. Проще называть его так, раз мы постоянно так говорим.

— И маму ты тоже называешь Куинни?

Называешь. Настоящее время.

Думаю, она не знает.

Я смотрю на деревья.

— Нет. Просто мамой.

Через мгновение она снова спрашивает:

— Значит, ты из ветви Кинга?

— А ты любопытная маленькая птичка, да?

Она гордо улыбается.

— Я действую тебе на нервы?

— Нет, — я подчеркиваю звук «т», наслаждаясь тем, как она снова хмурится, и потом отвечаю. — Здесь мы различаем семьи по патриархам и матриархам, которые стоят во главе. Среди Фьюри есть несколько ветвей. Хорошие, плохие, уродливые…

— А ты из уродливых, да?

Вдувая больше воздуха в нарукавник, я бросаю на нее беглый взгляд, прежде чем сказать:

— Прошлой ночью ты не считала меня уродом, так ведь?

Она хихикает.

— Только потому, что на тебе была маска. Теперь я вижу тебя во всей «красе» и точно знаю, к какой ветви Фьюри ты относишься.

Я до конца надуваю нарукавник и кладу его в пластиковый пакет, прежде чем бросить на землю.

— Правда? — встав в полный рост, я приближаюсь к ней. — Потому что есть еще один вид Фьюри. Опасные. Те, которые сделают что угодно чтобы защитить то, что принадлежит им.

Она сглатывает, и какая-то скрытая в глубине часть меня жаждет того проблеска страха, что мелькает в ее глазах, пока она пятится к внедорожнику.

— Так что позволь спросить… после прошлой ночи, как ты на самом деле думаешь, к какой ветви я отношусь?

И другая часть меня жаждет ее следующей реакции, потому что страх в ее глазах быстро сменяется непокорностью.

— Единственное, что я на самом деле думаю — это что ты должен немедленно отвезти меня обратно, потому что я не хочу иметь с тобой ничего общего и я… — она умолкает, когда я оказываюсь рядом. —...н-не… выйду…

Наклоняясь над ней, я упираюсь руками в крышу внедорожника, будто запирая ее в клетку, занимая все видимое ей пространство. Ее дыхание перехватывает, кожа вспыхивает до самых округлых грудей.

— Ты собираешься закончить фразу?

Мне на макушку падают первые капли дождя, но в этой позе я защищаю Луну от холодной воды, стекающей по задней части моей шеи. Я почти на фут выше и нависаю над ней, и из-за того, что моя кожаная куртка распахнута, я легко загораживаю от дождя ее хрупкое тело.

— Я-я не… выйду…

Я прерываю ее, проскальзывая коленом между ее бедер. Поставив ногу на подножку, я заставляю ее оседлать мою ногу. Она вцепляется в мою футболку, чтобы удержаться, один из острых ногтей впивается в мой пресс. Я сдвигаюсь так, чтобы мой член прижался к ее бедру, и ее прекрасные, похожие на озера глаза закрываются, когда я даю ей в полной мере почувствовать желание, которое к ней испытываю. Мою жажду вкусить ее снова.

— Орион, — выдыхает она, и блядь, как же мне хочется сделать ее своей прямо здесь и сейчас. Но я уже ждал так долго, что могу протерпеть еще день.

И все же, я не могу хоть немного этим не насладиться. Я не переставал хотеть ее с той минуты, как прошлой ночью едва не кончил от ее вкуса. Те несколько часов, что она провела в паре футов от меня, а я даже не могу ее коснуться, стали для меня особым видом пытки. Правда в том, что, с тех пор как я приехал в Новый Орлеан на следующий день после ее восемнадцатого дня рождения и наконец увидел ее вживую, я хотел только эту непокорную девушку.

Моя рука скользит по ее телу, пока другой я цепляюсь за крышу машины так, будто это единственное, что удерживает меня от того, чтобы усадить ее на мой член. В том, что я делаю сейчас, вместо того чтобы взять то, что хочу, есть высшая цель, и единственная возможность обеспечить ее безопасность — помнить об этом и сдерживаться.

Рубиново-красный румянец ползет вверх от ее груди, но она не останавливает меня, даже когда мои пальцы скользят вниз по ее фатиновой юбке. Наши взгляды сталкиваются в битве характеров. Я выясняю, как далеко она даст не зайти. Она испытывает себя, делая вид, что ей все равно.

Когда мои пальцы касаются ее бедра, она сдается, задирает мою футболку и проводит по моему прессу острым ногтем. Я стону от легкой боли и закидываю ее ногу себе на талию, прижимаю к внедорожнику мою маленькую птичку, наконец попавшую в клетку. Она прикусывает губу и крепче сжимает меня бедрами.

Я провожу пальцами по ее подвязке, останавливаясь на вершине ее бедра, прямо там, где виднеется прекрасная татуировка.

— Ты будешь продолжать сопротивляться, но я этого жажду. Ты не понимаешь, что уже принадлежишь мне. Ты носишь мой знак, — я с силой сжимаю татуированную кожу, и в ответ слышу вскрик.

Ее полузакрытые глаза мгновенно распахиваются от гнева.

— Черепа — знак Бордо.

Я киваю.

— И Фьюри тоже.

Отпустив край машины, я опускаю ниже край футболки, чтобы показать ей родимое пятно над сердцем — череп, лоб которого рассекает шрам.

Она разглядывает его, приоткрыв рот.

— Это родимое пятно Фьюри, — объясняю я. — Странный феномен, проявляющийся много поколений подряд. Все в семье рождаются с ним, а те, кто клянется в верности, через свадьбу или как-то еще, набивают такие татуировки. Ты уже на шаг впереди, милая невеста. И разве не чертовски интересно то, что твой… — я провожу большим пальцем по тому месту, где розовые розы и полевые цветы обрамляют трещину на лбу черепа, — Так похож на мой? Вплоть до глаз. Будто кто-то специально так задумал.

Я обвожу пальцем каждый глаз, один — темно-зеленый, обведенный коричневым, а второй — наоборот.

— Нет… — выдыхает она, ее взгляд скользит от родимого пятна к моим глазам, потом на татуировку и обратно.

— Только осознаешь все это? Уверен, ты подумала, что мои глаза тебе откуда-то знакомы.

— Но… как… — она пытается оттолкнуть меня, сжав кулаки. — Какого хера?

Я усмехаюсь.

— Ты была безрассудной в ту ночь. Устроила хаос на Бурбон-стрит, клялась, что пойдешь к любому, кто достаточно смел, чтобы сделать тебе татуировку. Так что я позвонил одной знакомой Хэтча, что живет вверх по болотам и сказал, что она должна тебе набить. И когда ты ловила попутку, я помог тебе туда добраться.

— Ты не мог знать, куда я собиралась! Водитель потерялся и привез меня к другому мастеру…

— Или он прекрасно знал, куда едет.

Она стонет.

— И это тоже был ты?

Я киваю.

— Тебе и правда стоит проверять тех, кто тебя подвозит. Любой больной ублюдок мог подъехать к тебе и похитить.

— Быть не может, чтобы это был ты, — фыркает она. — Это было сто лет назад!

Я прижимаюсь к ней, подцепляя пальцами подвязку и шепчу прямо в губы, к которым уже пристрастился:

— Ты права, это было сто лет назад. Представь, как трудно было держать руки подальше от тебя. Все. Это. Время. Я сорвался лишь дважды, и черт возьми, оба раза того стоили.

Я толкаюсь в нее бедрами, как сделаю это, когда наконец ее трахну, и она всхлипывает.

— Ты такая чувствительная, — рычу я. — Я едва тебя касаюсь.

— Я… просто прошло очень много времени, — настаивает она.

Я усмехаюсь.

— Согласен. Никогда — это очень долго.

Она вскрикивает.

— Откуда ты…

— Да ладно. Я же одержимый ублюдок. Думаешь, я бы позволил кому-то другому тебя взять?

Я прижимаюсь сильнее, наслаждаясь тем, как она извивается.

— Прошлой ночью я ничего не хотел больше, чем девственной крови моей жены на своем члене. Но перепихон в гримерной — не то, как я хочу сделать тебя своей. Я собираюсь, никуда не торопясь дать тебе то внимание, которого ты заслуживаешь, и я хочу, чтобы ты знала, что тебя трахает твой муж, а не какой-то трус.

— Что, если я переспала с Озиасом? — бросает она.

В груди вспыхивает ревность, но я подавляю ее и отвечаю спокойно:

— Я знаю Озиаса. Мы с ним похожи. Преданные до мозга костей и жестокие, когда дело касается защиты тех, кого мы любим. Его сердце принадлежит кое-кому другому, так что я никогда о нем не волновался.

На ее лице отражается осознание, будто какие-то разрозненные частички встают на место.

— Кроме того, даже если бы это произошло, он ни за что не смог бы дать тебе то, что смогу я. Больше никто не знает, что тебе нужно.

Я наблюдаю за тем, как она сглатывает своим хрупким горлом, и в голове проносятся фантазии о всех ее местах, которые я буду лизать, сосать, сжимать и кусать, когда возьму ее.

— Т-ты не знаешь, что мне нужно.

— Уверена? — я врезаюсь в нее, прямо в тот комок нервов, который все еще почти чувствую у себя на языке. Должно быть, он уже весь набухший и чувствительный. Если бы мы не должны были заняться другими вещами, я бы встал перед ней на колени и снова закинул ее ноги себе на плечи.

Она цепляется за мою футболку, запрокидывая голову назад, и моя ладонь скользит вверх, не давая ей удариться об оконное стекло. Ее тело трется о мое, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы продолжить.

— Я знаю, что ты девственница, — ее глаза округляются, когда она пытается посмотреть на меня, но я сжимаю ее бедра, поглаживая кожу под подвязкой. — И знаю, что привел тебя ближе к оргазму, чем кто-либо другой.

— Как…? — спрашивает она хриплым от желания голосом.

— Потому что никто другой не даст тебе то, что нужно. Ты хочешь, чтобы на тебя заявили права, разрушили, ты хочешь жесткого, безумного секса в свой первый раз. И ты хочешь чувствовать себя так, будто ты — единственная, кто имеет значение.

— Ты… ты не знаешь, о чем говоришь.

— Разве? — поддерживая ее затылок, я врезаюсь в нее еще сильнее, заставляю ее стонать, перекрикивая гром. — Только я знаю, как вырвать из тебя такие звуки. Больше никто не знает, как тебя укротить.

Румянец великолепного розового оттенка спускается с ее щек до самого края чистейше-белого лифа, в который на каждом вздохе врезаются ее сиськи. Затвердевшие соски более темного оттенка розового дразняще пытаются выскочить наружу, и я почти срываю с нее чертов лиф, чтобы снова взять их в рот.

Соберись.

Я сглатываю и возвращаю взгляд к ее глазам. В них — огонь, страсть, и… это что, надежда? Все это смешивается в их чистой, голубой глубине, будто бурлящий поток.

— Я-я не хочу, чтобы меня укрощали.

Цокнув языком, я позволяю своему голоду просочиться в голос, вцепляясь в подвязку.

— О, детка. Конечно, хочешь. Поэтому ты продавливаешь границы. Ты ищешь того, кто даст отпор, но пока никто не приблизился к этому. Ты хочешь, чтобы тобой овладели, хочешь отдать контроль тому, кому доверяешь.

— И это никогда не будешь ты, — она пытается усмехнуться, но получается только дрожащий вздох, от которого по моему позвоночнику прокатывается жаркая волна удовлетворения.

— Видишь ли, дело в том, что ты уже мне доверяешь. Поэтому ты не попыталась сбежать раньше. Поэтому ты не пробралась на водительское сидение и не уехала прочь, — забрав то, что мне нужно, я медленно опускаю ее и отстраняюсь. Ее полные губы кривятся от разочарования, и я уверен, что она и понятия не имеет, что все написано у нее на лице. — И поэтому я смог подобраться достаточно близко, чтобы сделать это.

Я подняла её телефон, который достала из её подвязки, и слегка встряхнула его. Всё возбуждение и томление, которые я вызвал в ней, мгновенно исчезли с её лица.

— Какого черта? Верни мой телефон!

Усмехнувшись, я беру пластиковый пакет и кладу телефон внутрь.

— И что ты, по-твоему, делаешь?

— Кладу маячок вот в этот пластиковый пакетик, — отвечаю я, вытаскивая трекер из кармана и тоже кладя в сумку. — Ну знаешь, чтобы нас больше не прерывали, когда мы будем наедине, — подмигиваю я.

Она бледнеет.

— Маячок? Моего… моего папы? Как ты его нашел?

Я пожимаю плечами.

— Он был там, куда бы я сам его поставил.

Прежде чем повернуться, я надуваю сам пакет и завязываю его.

— Стой! Стой-стой-стой-стой-стой, — она пытается бежать за мной, но мои шаги гораздо шире, и я уже стою на краю, глядя на реку под нами. — Пожалуйста не делай то, что я думаю ты собира…

Я кидаю пакет в реку до того, как она успевает меня остановить.

Она резко останавливается на скользкой грязи. Мое сердце взлетает горлу, и я ловлю ее поперек талии, прижимая спиной к своей груди. Она отрывисто вздыхает, а мой пульс все еще ускоряется от мыслей о том, как все могло бы закончиться.

На секунду моя голова опускается, я прижимаюсь лбом к ее затылку, обнимая ее еще крепче. Кажется, она этого не замечает, и когда я поднимаю голову, то обнаруживаю, что она не сводит глаз с пакета, который плывет по течению, подпрыгивая, пока не скрывается в водопаде.

— Что ты наделал?

От безнадежности в ее голосе я почти чувствую себя виноватым. Но потом я вспоминаю, почему это необходимо.

— Я сделал то, что должен был. Тот водопад унесет пакет и трекер в нем до самой Нью Ривер. А с таким течением? Утром твоя семья будет думать, что мы в двух штатах отсюда.

Я легко поднимаю ее ослабевшее, сдавшееся тело, и несу обратно к машине. Черт, ненавижу то, в каком она отчаянии. Но я должен был это сделать.

Около кроссовера я ставлю ее на ноги. Ее взгляд прикован к обрыву, так что мне приходится взять ее за подбородок и заставить посмотреть на меня.

— Теперь они не смогут тебя найти. Ты моя, Луна Бордо, а я сражаюсь за то, что принадлежит мне. С Уайлдами, с Призраком Французского квартала, с кем угодно, кто встанет между мной и моей невестой. Включая тебя саму.

— Ты чудовище, — шипит она.

Гремит гром, и молния разрывает сумерки, заставив меня заметить, насколько стало темно.

Крупная дождевая капля приземляется мне на лоб.

— Называй меня, как пожелаешь, но будь хорошей девочкой и садись в машину.

Я тянусь к двери, но Луна уходит вперед. Дождь заливает нас, его потоки стекают у нее со лба, цепляются за ее пушистые черные ресницы, которые обрамляют ее глаза, полные упрямства и огня, несущегося по венам быстрее, чем река под нами.

— Я знаю этот взгляд, — я выгибаю бровь. — Ты собираешься выкинуть что-то безрассудное.

— Ты не знаешь ничего о моих «взглядах», — выплевывает она.

— Хрена с два. Этот я видел уже много раз. Два самых запоминающихся? Год назад… и прошлой ночью, — я подхожу ближе. — Прямо перед тем, как твоя киска в первый раз сжалась вокруг моих пальцев.

Ее щеки так розовеют, что я начинаю думать, будто дрожь, сотрясающая ее, не имеет ничего общего с потоками дождя, струящимися вниз по ее груди, под лиф. Я облизываю губы.

Она сглатывает, стараясь сохранить хладнокровие, и говорит:

— Знаешь, что? Я готова рассказать, что загадала там, в туннеле. Это связано с тем, почему я не сбежала. Хочешь услышать?

Я усмехаюсь. Над нами грохочет гром. Я должен вывезти нас отсюда, прежде чем плохая видимость и потоки грязи сделают дороги слишком опасными, но это слишком весело, и теперь мне стало любопытно.

— Конечно, птичка, с нетерпением жду.

Ее губы изгибаются в злорадной, греховной улыбке, которую теперь хочу видеть каждый день, до самой смерти.

— Твоя птичка пожелала улететь от тебя.

Я вскидываю брови, когда она приближается ко мне, один из ее острых ногтей упирается в мою грудь слева.

— И вот, что я сделаю. Сначала, я выберусь на свободу. Потом я вернусь со свидетелями, которые будут смотреть, как я забью тебя до смерти пуантом.

Я криво улыбаюсь.

— Отличный план. Вот только… — я щелкаю пальцами и хмурюсь. — Блин. Теперь желание не сбудется, раз ты мне рассказала. Как жаль.

Она мило улыбается. Что-то серебряное поблескивает в ее сжатых кулаках, когда она поднимает их вверх.

— Посмотрим.

Гром и молния сотрясают небо, когда она вонзает иглу мне в грудь.