Подними завесу

36. Орион

Я тебя спас.

— Я решил, что вы демон, знаете ли, — выдавливаю я хриплым от дыма голосом.

Сол усмехается.

— Ты не далек от правды. В конце концов, моя жена называет меня démon de la musique.

— Вам подходит, — откашливаюсь я.

Я не говорю о том, что образ того, как моя мать, приглашавшая меня в посмертие, вдруг превратилась в мужчину, который по моему мнению меня ненавидел, скорее всего войдет в пятерку самых травмирующих моментов в моей жизни. Да и сам факт того, что он вытащил меня из огня, донес до машины, спас меня, и теперь я лежу в своей постели, обнимая спящую Луну? Это ничто иное, как чудо, сотворенное самим дьяволом, и я не собираюсь смотреть в зубы дареному коню. Особенно учитывая, что это скорее конь Апокалипсиса, а не пони.

— Вы же специально тянули время, да? Когда спорили с Босси перед тем, как появились мои братья, — я откашливаюсь и отпиваю воды из стоящей рядом с кроватью бутылки, чтобы смыть металлический привкус крови с языка. — Так и было задумано. Вы с Ноксом ждали, пока братья успеют добраться.

Сол кивает.

— Примерно за пять минут я понял, что единственный вариант, при котором все останутся в живых — это если я подыграю Босси, — он вздыхает. — Наверное, Луна на какое-то время возненавидит меня за все то, что я сказал. Но она поймет. Она знает, что я скорее позволю отнять свою руку, чем навязать себе перемирие. Конечно, все это было до того, как Луна решила принести себя в жертву.

Последние слова он рычит сквозь гнев и разочарование, которые может почувствовать лишь отец. Мы с братьями слишком хорошо знаем это сочетание.

Потом Солу хватает наглости смерить меня взглядом так, будто все произошедшее было моей виной.

Я поднимаю руку.

— Эй, не смотрите на меня так, будто я и сам не злюсь как черт на вашу маленькую дочку. Мы с ней еще поговорим, — я смотрю на юного демона, спящего в моих руках, и мой голос становится мягче, когда я глажу ее по спине. — Но позже, конечно.

Длинные ресницы Луны отбрасывают тени на ее бледные щеки, мешки под глазами и остатки сажи, которые я не успел стереть, прежде чем она уснула у меня на груди. Ее ровное дыхание трепещет на моей коже, и я ценю каждый вздох.

Она жива. Со мной. Там, где и должна быть.

Ее отец смотрит на нее, подавшись вперед на деревянном стуле, упираясь локтями в колени и свесив руки между ними.

— Меньшего я и не ждал. Она — целиком и полностью Бордо, но ее способность решать мгновенно не знает пределов. Я предполагал, что она придумает свой план или поймет, что задумали мы с Ноксом. В любом случае, потянуть время казалось лучшим выходом.

— Мило, — слабо улыбаюсь я.

Он согласно вздыхает и тянется к ней, будто собирается откинуть назад ее волосы, но я отстраняюсь, подхватив ее под колено и притягивая ближе к себе. От этого боль отдается даже у меня в костях.

Наш ветеринар наложил на ногу Луны самодельный гипс до той поры, когда она сможет посетить настоящего доктора. Он предназначался для теленка и на самом деле тяжелее, чем выглядит, и уже оставляет следы синяков на моей измученной коже.

— Она спит, — с шипением возражаю я. Как только подействовали ее лекарства, она отрубилась от пробирающей до костей усталости, в которой виноват только я. И будь я проклят, если ее кто-то разбудит после такой недели.

— Господи боже, да ты почти такой же псих, как я, — шепчет Сол. Я едва слышу его ворчание, пока пытаюсь продышаться от пульсирующей в венах агонии.

Потомки Кинга Фьюри не принимают сильные обезболивающие, если могут обойтись без них. В нашей крови есть склонность к зависимости, и все эти препараты слишком сильно давят на наши слабости, принося больше проблем, чем лечения. Мы предпочитаем те лекарства, для которых не нужен рецепт, хотя сейчас они не особо помогают.

Но мне все равно. Я терпел бы эту боль каждый день, лишь бы из-за этого Луна была в безопасности.

— Ты жив, — голос Кинга появляется прежде его самого. — Это хорошо.

Глубокое звучание отлично подходит моему отцу, куда больше, чем его всепоглощающее присутствие этой уютной комнате, которая вдруг становится переполненной, когда следом за ним появляются Дэш и Хэтч. Не считая отцовской густой бороды и тридцатилетней разницы в возрасте, мы все выглядим одинаково — гены Фьюри сильны в нас. Учитывая, что у нас всех массивные тела, как и у Сола, моя комната начинает смахивать на отделение с клоунами в комнате смеха.

Братья уже заходили меня проверить, но это первое появление моего дорогого отца. Даже бабушка Фэнси звонила утром, отрываясь от общения с нашими родными на побережье, чтобы узнать, как мои дела. Ей не терпится встретиться с Луной, когда она вернется на следующей неделе, и я тоже не могу этого дождаться. Они похожи как две капли воды, и обе не потерпят ни капли дерьма.

Темноволосый, покрытый шрамами Хэтч с прикрытой кепкой козырьком назад татуировкой в виде розы, плюхается в кресло в углу и растягивается так, будто ему плевать на все на свете. Но его обычно дикая ухмылка сократилась до тонкой усмешки, а это значит, что он в стрессе. Он постоянно проверяет телефон, и каждый раз его челюсть разочарованно сжимается.

Я видел его таким всего несколько раз. Первый — когда умерла мама. Теперь, как я думаю, он волнуется о двух вещах. О своей будущей жене и Дэше.

Все эти годы мы с Хэтчем были жестокими и делали всю грязную работу, чтобы Дэш мог заниматься чем-то стоящим. Мне кажется, что мы хотели, чтобы он учился в медицинской школе больше, чем он сам. Черт, да чтобы у него было что угодно, кроме этой вражды.

Но все, с чем он столкнулся после Нового Орлеана, даже ему почувствовать ту жестокость, с которой я и Хэтч жили годами. По запавшим щекам и потемневшим глазам я вижу, что она пожирает его, так же как и нас, пока мы не стали к ней равнодушны. Он смотрит невидящим взглядом в пустоту. Возможно, придумывает план. Зная Дэша, Брайли недолго пробудет в Новом Орлеане, пока он не устроит ну же хрень, что и я.

Отец, как всегда, спокоен. Его подернутые сединой волосы и борода хорошо вписываются в образ мудрого и благородного человека. Его проницательные глаза исследуют меня и совершенно точно находят слабаком. Вся доброта, которую пробуждала в нем мама, умерла вместе с ней. Он никогда не говорил этого, но он точно винит меня в ее смерти. Чувство вины стало одной из многих причин, почему я был так одержим тем, чтобы завершить сделку и защитить наши семьи. Все остальные причины — Луна.

— Как ты себя чувствуешь, сын?

Я сглатываю сквозь сухость в горле.

— Просто великолепно.

Он кивает, потом поворачивается к Солу, переключаясь на дела.

— Очевидно, сейчас вы понимаете, как важно для вас к нам присоединиться.

— Нет. Мы не будем сейчас это обсуждать, — шепчу я, взглядом показывая на единственного невинного человека в этой комнате.

Голос Сола смягчается.

— Не волнуйся, она не проснется. Когда она спит, — он подчеркивает это слово, отдавая дань уважения тайнам Луны, — это обычно затягивается на несколько часов. Мы посвятим ее во все, когда она проснется.

Луна написала своему психиатру по дороге домой, спросила, безопасно ли ей принимать лекарство. Когда доктор дал разрешение, она приняла его прямо в машине. Бедняжка глубоко уснула почти сразу.

Я киваю Солу и устраиваюсь поудобнее, снова начиная слегка поглаживать Луну пальцем по спине. Мой взгляд метает молнии в отца за то, что ему не хватило тактичности подождать, но не перебиваю.

— Вам стоило позвонить мне, — Кинг смотрит на Сола, прищуриваясь. Не считая бороды, он так похож на Дэша с этим серьезным выражением лица, что мне приходится приглядеться.

Сол фыркает.

— Вам, Кинг, я доверяю еще меньше, чем вашим мальчикам. С какого хрена я стал бы вам звонить?

Отец сначала хмурится, потом берет себя в руки.

— В любом случае, Уайлды бросились за Луной, как я и предполагал. Мы должны обсудить следующие шаги по защите девочек из Труа-Гард.

— Вы хотели сказать, ожидал, — усмехается Сол. — Вы отправили мою дочь в эпицентр бойни, когда решили, что ваше наследие выживет за счет сильных союзов.

— Дело не в наследии, — резко возражает Кинг. — Вы можете усомниться в моих мотивах, но не в мотивах моей жены. Мы хотели, чтобы у наших детей был шанс на то, что было у нас, и чего бы никогда не случилось, раз на них охотились Уайлды. По крайней мере, без поддержки крови троих и силы многих, — он гордо поднимает подбородок, становясь того же роста, что и Сол. — Вы не знаете моих сыновей, но их знаю я. Это и для них — не только наследие. Кровь Фьюри уже решила, кому они принадлежат.

Слова повисают в воздухе. Дэш расправляет плечи, стоя у двери, Хэтч выпрямляется в кресле, я обхватываю Луну руками вокруг плеч. Мы все молчаливо соглашаемся. Сол, видимо, принимает такое объяснение, оглядывая нас полным любопытства взглядом.

Кинг прочищает горло и проблеск того человека, которым он был, исчезает в ту же секунду.

— Без страха перед тем, что нас поддерживает Труа-Гард, Босси и другие Уайлды сделают то же самое или что похуже. Так что тем более логично выполнить то, что Бордо должны по условиям сделки. Луна должна выйти за Ориона…

— Я не буду заставлять ее выйти за меня.

— Хм? — отец поднимает бровь, сурово глядя на меня.

У Сола отвисает челюсть.

— Ты сейчас шутишь? После всего, во что ты втянул мою дочь…

— Шшш, — я перебиваю их, когда она ворочается и продолжаю тише: — Слушайте, я все понимаю. Но мне пришлось принять все неверные решения лишь чтобы понять, что они должны были исходить от нее.

Сол рычит:

— А если она примет «неверное решение»? По крайней мере, с твоей точки зрения?

— Я буду ее ждать, — я пожимаю плечами. — Вы слышали Кинга. Она для меня — единственная. И я знаю, что чувствует она сама. Но что бы она ни решила, я буду ее защищать.

— Как мило, — сухо говорит Кинг, и в нем совсем не видно мужчины, который клялся в том же самом шесть лет назад. — Но чувства здесь не причем. Соломон, вы видели, на что способны мои мальчики. Они пришли, чтобы вас спасти…

—...из бардака, который устроила ваша семья, — говорил Сол. — Это ваша война.

Кинг качает пальцем.

— Вот только Уайлды знают, что она убила одного из них. Вы оба сказали, что она помогла избавиться более чем от одного человека в церкви, не говоря уже о ее роли в том, что они теперь называют «Резней в Лост Коув». Вы с сыном теперь тоже их цели. Матриарх хорошо обошлась с Луной, предлагая ей замужество. В следующий раз она захочет отомстить, как и ее мальчики.

Часть лица Сола, не скрытая под шрамами, напрягается.

— Мы все были в драке. Они потерпели поражение и в страхе сбежали. Все кончено. Вот, как это работает.

Когда Кинг отвечает, мы все слегка качаем головами.

— Здесь все не так. Учитывая, что война началась столетия назад, мы считаемся только с принципом жизнь за жизнь, кровь за кровь. Теперь вы все в это ввязались, и нравится вам это или нет, они придут взять свое. Если только мы не дадим отпор. Если вы не поможете нам, то вы и все, кого вы любите, в большей опасности, чем когда-либо.

Сол низко рычит:

— Но это они все это начали.

— Технически… этот раунд начал я, вместо с женой, — обычно уверенная поза Кинга вдруг проседает, словно от поражения. Дэш и Хэтч навостряют уши, когда он продолжает. — Она была из Уайлдов, и я забрал ее.

— Что? — шепотом кричат Хэтч и Дэш, каким-то образом помня, что нельзя будить Луну.

— Я позже объясню, — бормочет Кинг.

О мы с Солом не реагируем. Это говорит само за себя.

— А, — Кинг морщит губы. — Так Босси вам рассказала, — он медлит. — Она сказала что-то еще?

Я сощуриваюсь.

— Например?

Секунду он смотрит на меня, потом переносит вес с ноги на ногу, и его лицо снова приобретает нейтральное выражение.

— У Босси есть привычка рассказывать сказочки, — говорит он, имея в виду наши сказания и легенды. — К ее словам лучше относиться с долей скептицизма.

— Но часть о том, что ты похитил ее дочь? Это правда? — Сол скрещивает руки. — Учитывая обстоятельства, это кажется типичным поведением для Фьюри.

— Я не похитил ее. Я в нее влюбился, — сощуривается Кинг. — Я понимаю свою роль в войне, но не собираюсь оправдываться, — его взгляд скользит по мне и спящей в моих руках женщине. — Уверен, теперь вам известно, на что готов пойти мужчина ради любви.

— Даже начать войну, — шепчу я.

Он прав. Я не могу его винить. Не только потому, что люблю мою маму, ради которой он рискнул всем, но и потому что сам начал войну из-за Луны. И насколько я знаю, Сол тоже поступал подобным образом, сначала ради жены, потом когда отказался заключать союз и теперь, когда защищал Луну от Уайлдов.

Думаю, поэтому Бордо и не спорит, лишь хрипло спрашивает:

— Ну, и что теперь?

— Соглашение, — отвечает Кинг. — Между Фьюри и Труа-гард.

Мои братья замирают, только колено Хэтча подпрыгивает быстрее, чем хлопковый кролик на деревянном полу, будто его тревожность готова действовать без его согласия.

Сол качает головой.

— Я не могу и не буду говорить за МакКеннонов и Лучиано. Люси там едва держится. Она сказала родителям, что отказывается выходить из дома, пока Луна не будет в безопасности. Учитывая ее историю… — он морщится. — Произошедшее вызвало у нее много… эмоций.

— О чем вы? — с тревогой в голосе спрашивает Хэтч. Я знаю это чувство. Меня с ума сводило то, что я чего-то не знал о Луне.

— Не мне об этом рассказывать. Но я знаю, что, если моя семья уже в это втянута, Лучиано и МакКенноны могут остаться вне игры. Я не могу винить их за желание держать дочерей так далеко от этого, как они только могут. Они уже не согласны с тем, что я даже задумываюсь о союзе с вами после всего, через что вы заставили меня пройти, — он вздыхает. — В любом случае, то, о чем вы просите, поставит Труа-гард под угрозу, а не укрепит.

— Но у нас больше нет выбора, мы должны работать вместе, — Хэтч подается вперед и упирается локтями в колени, сжимая в руках телефон. Его взгляд не отрывается от Сола. — Вы видели, как они обращались с Луной. А ее друг?

— Не втягивайте в это Бенуа, — огрызается Сол. — Он отдал жизнь за мою дочь. Я не позволю пользоваться этим для манипуляций.

Но Хэтч только сильнее наклоняется вперед.

— Это не манипуляции, Бордо. Это факты.

Сол хмурится.

— Труа-гард учится на своих ошибках. Теперь, когда Луна в безопасности, а Брайли согласилась вернуться в Италию с родителями…

— Она… что? — выдыхает Дэш, отталкиваясь от стены. — Но до ее двадцать второго дня рождения всего пара месяцев.

Сол поднимает левую бровь.

— А это, хоть вы, Фьюри и постоянно забываете, ничего, блядь, не значит. Ей там будет безопасно. У Лучиано в Италии еще больше связей, чем здесь. Хороший способ избавиться от любого Уайлда, который решит потягаться с мафией. И от Фьюри тоже, — добавляет он с ехидной улыбкой.

Дэш сжимает челюсть, но снова прислоняется к стене. Его плечи опускаются так, будто что-то внутри него оборвалось. Может, это смесь страха и облегчения. А может, он высчитывает, сколько еще придется ждать.

Не важно, что он будет делать дальше, я его понимаю. Инстинкт, толкающий Фьюри к тому, чтобы взять свою женщину, всегда проходит через борьбу с еще более отчаянным желанием ее защитить, нужно ли для этого привязать ее к себе, как это сделал я, или наоборот отпустить. Как я собираюсь сейчас сделать.

Но эта внутренняя борьба… Из-за нее Дэш так одержим медицинской школой, Хэтч притворяется, что ему плевать на все, а я выслеживал и похитил женщину, которой потом пришлось доказывать, что я ей не враг. Нам всем приходилось защищать наших девочек издалека, и каждому из нас пришлось научиться жить с зияющей ямой внутри, возникшей из-за расстояния, и не давать ей сожрать нас заживо. Избегание, диссоциация, противостояние. Мы попробовали все, но эта нужда по-прежнему гудит в крови, как второе сердцебиение.

Никто из нас не может объяснить, почему так, но у всех потомков Кинга осознание того, что женщина принадлежит нам приходит уверенно и иногда с первого взгляда, так же неизбежно, как родимые пятна, с которыми мы рождаемся. В такой уединенной жизни, как в этих горах, мы появляемся на свет с верой в нечто большее, и преданность нашим будущим женам становится нашей религией. Возможно, метка Фьюри связана с каким-то первобытным геном в нашей ДНК, но как только Кинг сказал, что девочки из Труа-гард будут нашими, что-то в нас поменялось.

В те времена мы были слишком юными, чтобы понять, что делать с этим инстинктом. Но после смерти мамы потребность защищать их стала невыносимой, будто безопасность девочек дала бы нам второй шанс. И после прошлой ночи я не считаю, что мы ошибались.

— Погодите минуту, Брайли уезжает? — спрашивает Хэтч. — То есть, Люси останется совсем одна? Надолго?

— Не то, чтобы тебя это касалось, но Брайли час назад улетела в Бостон, чтобы встретиться с родителями, — воздух в комнате гудит от раздражения Сола.

— Но каково сейчас Люси? — в голосе Хэтча куда больше яда, чем когда-либо. — Родители собираются забрать ее к себе в Вегас? Она не должна быть одна.

Сол прищуривает левый глаз, и его шрамы натягиваются.

— Как я уже сказал, их планы тебя не касаются, и ты — последний человек, кому они о них расскажут.

От гнева мелкие шрамы на лице Хэтча краснеют.

— Значит, она все еще в опасности. Вы сами сказали, что она в ужасе из-за Луны. Она безумно напугана и совсем одна. Ей нужен кто-то рядом…

— Позволь мне все прояснить, — холодно смеется Сол. — Люси попросила своих родителей дать ей немного пространства, потому что у нее проблемы с тревожностью. А ты что? Знаешь ее лучше, чем они?

Хэтч замирает.

— Вы хотите сказать, что Люси не говорила с родителями?

Сол фыркает будто с отвращением.

— Позволь дать тебе совет, парень. Что бы ты ни делал, Хаттон, присматривал за ней, преследовал, отслеживал телефон — прекрати. Кайан тебя убьет. МакКенноны знают свою дочь. Ты — нет. Если придут Уайлды, Кайан и Лейси с ними справятся.

— Что, правда? — Хэтч встает во весь рост, почти на целый дюйм выше Сола, но Бордо и ухом не ведет. — Типа как вы?

— Что ты только что сказал?

Хэтч не отступает, давя на него.

— Когда, не если, а когда Уайлды придут за Люси, не МакКенноны будут спасать мою жену.

Я моргаю.

Вот блядь.

Я никогда не слышал, чтобы он так называл ее вслух.

Хэтч может быть настойчивым, но в беспорядочном, сумасшедшем смысле. Я никогда не видел его таким до смерти серьезным.

— МакКенноны не знают Уайлдов. Никто из вас не знает. Вы не сражались с ними так, как мы. Орион — наши мускулы, Дэш — мозг, а я действую скрытно, и мне известно, как далеко простираются их связи, и там полно людей, которые умрут задолго до того, как сдадут их семью. Насколько я слышал, о вас нельзя сказать того же.

Он позволяет нам это осознать, и чем дольше длится тишина, тем сильнее лицо Сола морщится от гнева, пока Хэтч наконец не фыркает.

— Ну, не смотрите на меня так. Это не Фьюри обложилась. Труа-гард уже подвел одну из своих девочек, хотя мы вас предупреждали, и вы все равно не хотите принимать нашу помощь. И вы снова их подведете, потому что, что бы ни говорило вам самолюбие, Уайлды не остановятся, — закипает Хэтч, качая головой. — До тех пор, пока все, что нам дорого не станет пеплом.

От этих слов у меня в груди разверзается дыра, но Хэтч уже уходит, оттолкнув Сола с дороги плечом. Дэш уходит следом, его лицо мрачнее тучи от гнева. Не знаю, это из-за самовлюбленной наивности Сола или бури эмоций Хэтча. Если бы Луна не спала рядом, я бы пошел с ними или сам попытался его убедить.

С того дня в лесу вина заставляла Дэша чересчур опекать Хэтча. Он все еще считает, что виноват в его шрамах, но мы оба подвели Хэтча почти так же сильно, как маму.

Ему просто удалось выжить.

Кинг пожимает плечами так, будто его сын только что не отчитывал главу одной из трех самых влиятельных криминальных семей в стране. А может и в гребаном мире.

Как видите, чем больше растет власть, тем больше становится боли. Но Хаттон прав. Уайлды нацелятся на остальных. Мои мальчики сделают все, чтобы защитить других дочерей, но Уайлды — как собаки с костью.

Ноздри Сола раздуваются, грудь быстро поднимается и опускается, но он отвечает Кингу сдержанным кивком.

— Бордо на вашей стороне. Ради безопасности Луны. Но знайте вот что. Я вам не доверяю. Если бы я знал, что моя семья завтра будет в безопасности без вас или ваших сыновей на этой земле, я бы прикончил вас вот, — он щелкает пальцами, — так.

— Но не прикончите, — отвечает Кинг, скользя взглядом по Луне. — Потому что тогда она вас никогда не простит. И вы это знаете.

Челюсть Сола дергается, когда он смотрит по очереди на нас троих, наконец останавливаясь на Луне, которая теперь сладко спит в безопасности дома.

— Я люблю ее, Сол. Я дам ей самой принимать решения, но придется ли мне любить ее вблизи или с расстояния, я не отступлю без борьбы. И что бы ни было, она будет в безопасности.

Я умолкаю, позволяя ему осознать сказанное, потом продолжаю.

— Но она ваша дочь. А это значит, что я не смогу заставить ее делать то, что она не хочет. Если она выберет меня, то по своему желанию, и вы ничего не сможете с этим поделать.

Я почти уверен, что его зубы крошатся от напряжения, но, прежде чем он успевает возразить, Кинг говорит свое слово.

— Обсудите это с другими семьями. Они должны принять наши ресурсы и знания. Пока они не согласятся, их дочери будут в опасности, — он хмурится от искренней тревоги. — Не тратьте слишком много времени на принятие важного решения.

С этими словами Кинг уходит. Сол взглядом метает молнии ему вслед с таким угрожающим выражением лица, что я уверен, он уже прикидывает, в какой из могил на кладбище Лафайетт № 2 его похоронит. А вот мои мысли не могут быть дальше от этого.

Сощурившись, я смотрю на шрамы, ползущие вверх из-под воротника одолженной им куртки Хенли, потом — на свежие ожоги, выглядывающие из манжет. Ожоги, которых нет у меня, потому что он меня не бросил.

Я прочищаю горло.

— Как вы смогли вытащить меня из пожара?

Он хмурится, глядя на меня так, будто думает, что ответить. Потом медленно закатывает рукав. Каждый дюйм покрыт старыми, блестящими шрамами вперемешку с только появившимися ожогами.

Я стараюсь удержать лицо. Я ненавижу выражение, с которым люди смотрят на мои шрамы. Его раны похожи на мои. Я не знал, что они покрывают такую большую площадь его кожи. Как у Хэтча. Мы все такие разные, но наша гребаная жизнь с помощью ран сделала нас похожими.

Он подносит руку к свету, вращает ею, сжимает в кулак так, будто видит ее впервые.

— Я давно подружился с огнем, юный Фьюри. С болью, шрамами и страхом, которые он приносит, — его тихий голос звучит уверенно, как у учителя. — Когда это происходит, ты становишься способным на все.

Он закатывает и другой рукав, резко дергая последние дюймы ткани, чтобы его подоткнуть. Эта его рука здорова.

— Кроме того чтобы уберечь дочь от человека, похожего на себя, — сухо шепчет он, качая головой. Потом он опускается в кресло и вздыхает. — Я никогда не хотел, чтобы вы были вместе.

Я сглатываю странный ком в горле.

— Тогда почему вы это сделали? Вы меня ненавидите, так почему спасли?

Он внимательно разглядывает меня с минуту, потом подбородком указывает на дочь.

— Ради нее. Ma petite luné.

— А… так понятнее. Я спас ее, вы спасли меня, — киваю я. — Жизнь за жизнь.

— Нет, — с нажимом говорит он. — Я вычеркнул тебя из очереди на убийство, не потому что ты ее спас.

Его лицо смягчается, когда он смотрит на дочь. Потом он встречается глазами со мной.

— Я тебя спас, потому что она тебя любит.

Мое сердце почти что останавливается. Я уже догадывался о ее чувствах, но услышать подтверждение от ее отца — значит сделать более реальным все то, на что я надеялся, чего я желал.

Чувства, от которых сжимается мое горло, вдруг становятся слишком, и они не предназначены для его глаз. Я откашливаюсь и прячу их за улыбкой.

— О, кхм, вы думаете, она меня любит?

Сол снова выглядит раздраженным и складывает руки на груди.

— К моему величайшему сожалению, — он переводит взгляд с меня на нее. Потом его голос становится ниже. — Думаю, она выберет тебя.

Я сжимаю челюсть, и все моменты, в которых я облажался, вспыхивают в памяти, как огненный шторм.

— Я не так в этом уверен, — шепотом отвечаю я.

И будто она спорит со мной во сне, ее брови поднимаются вверх, а нижняя губа забавно выпячивается вперед. Так непокорно и вместе с тем так бесконечно мягко.

— А я — да.

Я резко смотрю на Сола.

— Откуда вы знаете?

Он язвительно фыркает.

— Считай это отцовской интуицией. Она очень похожа на свою мать, хотя и более… темпераментная, как тебе известно. Мы боялись за личную жизнь Луны с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, потому что переживали, что она выберет мудака-сталкера в маске.

Он показывает на меня.

— И вот только посмотрите.

Я почти усмехаюсь, но вовремя успеваю сдержаться, потому что его лицо остается серьезным.

— Так что, когда она выберет тебя, если не сейчас, то потом, заботься о моей дочери. И желательно получше, чем в последнее время, — рычит он.

— Буду. Обещаю.

— Я серьезно, Фьюри. Если ты ее обидишь…

— Не обижу.

— Но если вдруг…

— Я сам вложу пистолет в вашу руку, Бордо, — спокойно заканчиваю я. — Готовый и заряженный.

Он еще немного выдерживает мой взгляд и встает на ноги.

— Ее мама уже в пути. Я пока что буду внизу. Когда моя дочь проснется, отправь ее ко мне.

Я не буду этого делать, но все равно согласно фыркаю, пока он уходит. Он не знает, что я собираюсь наслаждаться каждой секундой, что осталась нам с Луной и быть с ней вдвоем, пока остальной мир опять не ворвется к нам.

Перед тем, как выйти, Сол останавливается в дверях, положив руку на косяк. Он постукивает по нему так, будто о чем-то задумался, и потом бросает через плечо, не глядя на меня:

— И, Фьюри? Если я увижу на дочери еще один след от укуса, я тебе башку оторву голыми руками.

Потом он уходит.

Проходит секунда, прежде чем я закрываю свою отвисшую челюсть. Лгать не буду, жестокость в его голосе была пугающей. Я ни за что на свете не перестану ставить метки на своей жене, но, наверное, попрошу ее надевать шарф, когда мы поедем в Новый Орлеан.

Я в шутку салютую двумя пальцами в сторону закрытой двери и шепчу ему вслед:

— Есть, сэр, Призрак, сэр.

Я мягко улыбаюсь, откидывая волосы Луны назад, обнажая метку под горловиной футболки, которую она взяла у меня. Метку, из-за которой меня когда-нибудь могут убить.

Но доказательство того, что я сделал ее своей, успокаивает внутри меня нечто, очень, блядь, давно балансировавшее на грани.

Вдохнув ее запах, я игнорирую охватывающую меня боль и притягиваю ее ближе. Мое сердце под ее щекой бьется с отчаянной надеждой. Надеждой на то, что, когда я дам ей выбор, она тоже решит сделать меня своим.