Подними завесу

24. Луна

Улетай, маленькая птичка.

Я мчусь так, будто за мной охотятся, будто кто-то дышит мне в спину, преследуя в растерзанном бурей лесу. Но ситуация, в которой я оставила Ориона одного, гораздо хуже. А то, что случилось с Бенуа…

Вина стискивает мою грудь так, что я едва могу дышать.

Вот, почему я это делаю. Поэтому я убегаю. Я отказываюсь умирать, когда Бенуа отдал за меня жизнь, отказываюсь позволить его жертве пропасть даром.

Я надеюсь, что Орион не пожертвовал собой ради меня тоже.

Я не могу умереть. Я не могу умереть. Я не могу умереть.

Бегибегибегибегибегибегибегибеги.

Кровь грохочет у меня в ушах громче, чем гром над головой. Дождь стекает по моему лицу, смешиваясь со слезами. Одна щека все еще горит от пощечины этого ублюдка Уайлда, вторая пылает от стыда за то, что я убегаю, вместо того чтобы драться. Но я дала обещание, так что я стискиваю зубы, и обуздываю свое разочарование, превращая его в упорство.

Неважно, как сильно я стараюсь ориентироваться в лесу, как меня учил Орион — страх и ненависть делают меня безрассудной. Я поскальзываюсь на грязи и спотыкаюсь о кустарник, одна атласная балетка держится у меня на ноге только на честном слове, а вторая изорвана в лоскуты, и не спала только благодаря фатиновой повязке на ноге. Адреналин притупляет боль достаточно, чтобы я могла бежать.

Поначалу я слышу лишь свой страх — колотящееся сердце, отрывистое дыхание, беспорядочное хлюпанье грязи под ногами. Но потом позади возникает тяжелый топот ботинок. Ровный. Уверенный. Кто-то скользит по склону вместо того, чтобы с ним сражаться, как это делают мои привыкшие к городу ноги. Я не знаю, кто это. Я лишь знаю, что должна лететь. Если это Уайлд, он не должен меня догнать.

Если это Орион, он меня поймает.

Господи, пожалуйста, пусть он поймает меня.

Ветви хлещут меня по рукам, будто наказывая за то, что я оставила его одного. Я с радостью принимаю удары, позволяя им царапать меня, разрывать кожу, словно так я физически выражаю свою вину.

В порядке ли он?

Когда я убежала, он отбивался от двух Уайлдов. Я с ума сходила от желания помочь, но они смогли до него добраться лишь потому, что я его отвлекала. Я слишком сильно жаждала, чтобы он прикоснулся ко мне и доказал, что мы все еще живы и дышим. Он не сражался бы сейчас за свою жизнь, если бы был осторожнее. Так что я сделала то, что пообещала две ночи назад.

«...если я скажу бежать, ты убежишь, ладно? Не важно, что будет происходить. Я тебя найду».

Прошу, Орион, найди меня.

Я не останавливаюсь, хоть каждый шаг прочь от него и вгоняет нож глубже в мое предательское, трусливое сердце.

Корни и отростки оплетают мои лодыжки, грозя вывернуть их до перелома. Туман сгущается и закрывает обзор, но я оглядываю деревья в поисках какого-нибудь знака, что я движусь в правильном направлении. На стволах видны полосы красной краски, но она больше не означает безопасность, так что я продолжаю мчаться с каждым срывающимся вдохом.

Красная.

От того, что голые ветви и сухие сучья начинают выглядеть одинаково в тумане, у меня кружится голова.

Красная.

Зрение застилают точки так, будто сами деревья покрыты ими…

Черная.

Я чувствую такое облегчение, что мои колени почти подкашиваются.

Земли Фьюри. Орион сказал, что здесь я в безопасности.

И все же, мы должны были быть в безопасности еще в Лост Коув.

Но никто из Уайлдов не последует сюда за мной.

И все же… здесь кто-то есть.

Шаги, которые я пыталась не слышать, продолжают ломать нижние ветви, теперь становясь ближе и громче. Первобытный ужас берет верх, заставляя меня мчаться еще быстрее. В горле зарождается крик, но я его подавляю. Орион сказал, что никто в четверти мили не сможет меня услышать и прийти на помощь, и насколько я знаю, сейчас вокруг меня только враги.

В небе вспыхивает молния, ослепляя меня. Под ногами из ниоткуда появляется пустота.

Я падаю.

Вниз, вниз, вниз.

Мое тело становится безвольным, как у тряпичной куклы, шлепает во время падения по глине, которая пачкает и рвет мою одежду. Откос заканчивается в неглубоком болоте, и я приземляюсь на четвереньки в холодную, темную, как чернила, воду. Грязь опутывает мои колени и запястья, будто ледяные руки, стремясь утянуть меня глубже, а юбка тяжело цепляется за ноги. Волосы возле лица сбиваются в сырые локоны, похожие на змей.

С кружащейся головой я делаю беззвучные, осторожные вдохи носом, стараясь пропустить их через боль, стараясь сосредоточиться на шагах, которые все еще сбивают камни наверху. Почти голые деревья стоят в болоте, как дозорные, их скрюченные, обнаженные корни выступают над землей и придерживают кучи мха. Я вцепляюсь в корень толщиной с руку, чтобы беззвучно встать, пока шаги становятся громче. Слишком громкими.

Уайлды и Фьюри знают, как ходить по этим лесам. Тот, кто меня преследует, шумит намеренно.

Кто охотится за мной? Враг это или Орион?

А есть ли разница?

Он не знает, что я простила его за то, как он разговаривал со мной, как и о том, как отчаянно я нуждалась в нем, чтобы почувствовать, насколько мы живые, после того как на моих глазах моего друга уби….

Я зажимаю рот рукой, чтобы заглушить всхлип от того, как перед глазами снова проносится смерть Бенуа. Мои глаза закрываются, сопротивляясь прошлому, следами которого я все еще покрыта — по моим предплечьям все еще стекает кровь, а мокрые перья и рваный фатин заляпаны судорожными отпечатками рук. То, как оборвалась жизнь моего друга, вцепляется в меня сильнее, чем трясина, грозящая утянуть на дно.

Горячие слезы текут по моему лицу, создавая контраст с каплями ледяного дождя, и сердце ноет в груди. Моя душа жаждет облегчения, что может дать лишь Орион. Только он один видел, как я балансирую на самой грани, как вчера вечером, и все же он помог мне.

А я, возможно, бросила его умирать.

Для всех остальных Орион опасен, но для меня он — тихая гавань. И сейчас мне нужно и то, и другое. Если он не проведет меня на другую сторону, эмоции меня сожрут. Мне нужен мужчина, что преследовал меня. Мужчина, что спас меня. Мужчина, который пригласил меня танец в тот момент, когда я боялась, что он сбежит.

Прошу, поймай меня.

Где-то в тумане, за пределами моей видимости, раздается всплеск, когда кто-то тяжелый спрыгивает в болото. Его громкое, ровное дыхание больше подошло бы животному, чем человеку. Потом они стихают.

Туман низко ползет между деревьев, и я вижу всего лишь на пару футов вокруг себя. А вот звук доносится отовсюду, рассеивается в тумане и сбивает с толку.

И все же, я больше не слышу его.

Я замираю, и лишь легкое течение воды обнимает мои лодыжки. От страха и ожидания мое тело подрагивает. Хищник, прячущийся в темноте, давит на что-то в глубине моей души.

Единственным предупреждением оказывается низкое, пробирающее до костей рычание.

Полный страха крик вырывается из моего горящего горла, и я разворачиваюсь, чтобы убежать по подтопленной грязи, но меня хватают сзади, сильные руки ловят меня, будто в клетку, и мы падаем в мелкую воду. Прежде чем мы приземляемся, огромная ладонь придерживает мою голову, но холодная вода захлестывает мои плечи, и у меня начинается настоящая паника.

Я утону. Я умру прямо здесь. Я не могу здесь умереть. Я не могу. Я не могу. Немогунемогунемогу.

Я бью кулаками в твердую, как сталь, грудь, слепо отбиваюсь и пинаюсь, пока покрытая шрамами рука не удерживает мои запястья над головой, и легко не поднимает меня на пару дюймов, укладывая на мягкое ложе из мха. Другая рука обхватывает мое горло, сжимая и заглушая мой крик. Тепло охватывает меня, когда он ложится сверху, не давая мне причинить боль нам обоим.

— Шшш, — тихо шепчет он, отпуская мою шею и перехватывая меня вокруг талии, прижимая к себе. — Шшш, маленькая птичка, я тебя держу.

— Орион, — всхлипываю я, и он крепче прижимает меня к себе.

— Ты убежала, — его зубы касаются чувствительной кожи у меня за ухом, заставляя меня задрожать и свернуться в его руках. — Хорошая девочка.

Он зарывается носом в ложбинку между изгибом моей шеи и ключицей, и вдыхает так, будто мой запах и есть кислород, который ему нужен. Облегчение и ужас все еще пульсируют в моем позвоночнике, и я извиваюсь, не в силах перестать от него отбиваться.

— Блядь… не сопротивляйся, детка, — стонет он сквозь срывающееся дыхание. — Иначе богом клянусь, я сорвусь.

Его хищный голос оседает у меня в животе и сворачивается там в тугой узел. Только я расслабляюсь в его руках, как он овладевает моим ртом, наши зубы сталкиваются, и поцелуй получается таким жестоким, что я вскрикиваю. Он приподнимает меня к своей груди, и я целую его в ответ так же яростно, пока не чувствую привкус крови на кончике языка.

Вспыхивает молния, очерчивая его крупное тело надо мной, его грудь поднимается и опускается в тяжелых вдохах, что согревают воздух, между нами. Но чувство облегчения замирает у меня в животе, когда я вижу сочащуюся кровью рану у него на груди, прямо над сердцем.

— Ты… ты ранен, — шепчу я, новые потоки слез обжигают глаза, страх разрывает грудь. Я качаю головой, сначала медленно, потом все быстрее. — Нет, нет, нет. Только не ты, пожалуйста.

Только не снова. Только не кто-то, кого я люблю, умрет, защищая меня.

Он следует за моим взглядом, потом снова смотрит на меня, осторожно касаясь моей щеки.

— Луна, — его голос смягчается. — Я в порядке. Не поддавайся этому.

Но я уже выскальзываю из-под него, вставая на трясущиеся ноги, чтобы избежать правды.

— Только не ты, — повторяю я снова и снова, не сводя глаз с его раны и пятясь назад, пока не врезаюсь в дерево. В памяти воскресает последний вздох Бенуа, и зрение начинает плыть. Рыдание разрывает мою грудь. — Пожалуйста. Только не ты, Орион, только не ты. Я не могу. Я не могу потерять тебя.

Он прижимает меня к коре, пряча от страшного, жестокого мира. Одна рука обвивает мою талию, вторая обхватывает голову на стволе дерева, не давая убежать.

— Луна, хватит. Я здесь.

— Ты ранен, ты ранен, ты ранен, — задыхаюсь я, сгибаясь пополам и вцепляясь в его футболку так, будто могу удержать его в этом мире, пока мое тело корчится в агонии, пробирающей до глубины души. — Что, если и ты умрешь? Я не могу тебя потерять. Я не могу, Орион, просто не могу. Пожалуйста. Не о-оставляй меня.

Он тихо ругается и прижимает меня крепче к себе, заставляя выпрямиться.

— Ну, Луна? Ну, ну, ну. Послушай, — он обхватывает мою голову, вынуждая посмотреть вверх, и нависает надо мной, становясь всем, что я вижу. — Послушай меня, детка, — велит он, слегка встряхивая меня так, что я всхлипываю. Его руки у меня на талии и затылке сжимаются сильнее, голос ожесточается. — Я никогда тебя не оставлю. Никогда. Клянусь. Хорошо?

Он стряхивает с плеч куртку и отбрасывает ее в сторону и одной рукой снимает футболку через голову, отправляя вслед за курткой. От вида кровавой раны я начинаю рыдать еще громче.

— Нет! — я пытаюсь вывернуться, но он перехватывает мою руку и прижимает ее к порезу, что рассекает надвое его родимое пятно в виде черепа.

Кровь согревает мою руку, а его хватка на талии заставляет меня стоять прямо.

— Почувствуй меня, Луна. Я жив. Мы оба живы.

Мой взгляд останавливается на наших руках, и я чувствую биение его сердца, быстрое, но сильное. Кровь не льется сквозь мои пальцы, как должна была бы из глубокой раны. Она и правда перестала идти?

Я замираю, вопросительно поднимая на него глаза. Он отводит мою ладонь в сторону, показывая разрез поверх самого толстого места на шраме в верхней части черепа.

— Плохо целился, — говорит он. — А я — везучий. Удар был неглубокий, и шрам меня спас.

Его печальная улыбка уступает место решимости, от которой темнеет его взгляд и сжимается челюсть.

— Я здесь и никуда не уйду.

— Ты здесь, — мой голос надламывается от вида того, как багровые ручейки струятся по буграм и впадинам его мышц, когда те сокращаются от каждого вздоха. Их не столько, чтобы они угрожали жизни. В конце концов, они означают, что он все еще жив.

Прежде чем я снова встречаюсь с ним взглядом, надежда вместе с какой-то дикой потребностью оседает глубоко внутри меня.

— Ты здесь.

Он кивает и повторяет ровным голосом:

— И я никуда не денусь.

Дождь смывает грязь с наших тел, оседает тяжелыми каплями у меня на ресницах, когда я наконец по-настоящему его вижу. Вижу искренность его клятвы, адреналин, все еще поглощающий нас обоих.

Его отчаяние.

Его голод.

Его желание.

Я вздрагиваю. Я настолько на одной волне с ним, а он со мной, что я буквально вижу, чувствую момент, когда все меняется.

Его ладони до боли сжимают мою талию и руку, будто мы движемся в танце. Я радостно приветствую эту боль, потому что она значит две вещи.

Он жив.

И я тоже.

— Покажи мне, — я прикусываю губу, позволяя собственному желанию отразиться на лице, прежде чем умоляю: — Пожалуйста. Покажи мне, что мы живы.

Его челюсть дергается. Потом, выругавшись на выдохе, он отпускает меня и пятится к небольшому выступу земли, покрытому мхом. Его руки сжимаются и разжимаются, пока наконец он не запускает их в волосы и не сжимает затылок. Кажется, будто каждая мышца в его теле сопротивляется тому, как он сдерживается, а его горящий взгляд раздевает меня донага, поднимая завесу над всем, что я скрывала всю свою жизнь… и остается полным желания.

Когда он выдыхает через нос, опускает сжатые в кулаки руки и наконец начинает говорить, мое сердце бешено колотится.

— Я не смогу быть нежным. Не сейчас, — рычит он. — Не когда я ждал тебя так охуенно долго, и в итоге чуть не потерял.

Он почти подрагивает от чего-то, что темнее гнева, глубже похоти. Чего-то знакомого, потому что чувствую то же самое.

— Я не хочу твоей нежности, — отвечаю я. — Мне нужна твоя ярость.

— Блядь, — его челюсть сжимается, потом он качает головой. — Ты сама напросилась, маленькая птичка.

Он подается вперед, его взгляд прикован к моей груди. Его пальцы скользят по верху моего промокшего лифа, прежде чем он подхватывает его обеими руками. Одним резким движением он разрывает лиф пополам, и моя грудь открывается холодным струям дождя. Я вскрикиваю:

— Орион!

— Тише, — его взгляд скользит от меня к покрытой мхом земле и обратно. — Повернись.

Я сглатываю, сердце грохочет, как гром. Медленно, с кружащейся от предвкушения головой, я поворачиваюсь.

— Хорошая девочка. А теперь на колени.

— Ч-что? — мое сердце замирает. Я пытаюсь обернуться, но его рука обхватывает заднюю часть моей шеи.

— Я сказал… — его голос звучит как теплый, властный рокот в моем ухе. — На колени, жена.

У меня перехватывает дыхание. Страх смешивается с адреналином и безрассудной жаждой. Прежде, чем я успеваю сдвинуться, он ведет меня, пока я не упираюсь коленями в мягкий мох.

Он отпускает меня, и через секунду сзади слышится позвякивание его ремня, мокрая кожа скользит с шипением. Когда я осмеливаюсь оглянуться назад, он пожирает меня взглядом, дрожащими пальцами расстегивая ширинку. Трясущимися руками он снимает джинсы вместе с боксерами, выпуская на свободу уже ставший длинным и твердым член. Он обхватывает его рукой, один раз проводит по всей длине, с силой сжимая влажную головку.

Потом он встает на колени позади меня, жар его тела чувствуется в паре дюймов от меня, заставляя мою кожу покрыться мурашками. Он снова обхватывает мой затылок, мягко сгибая меня вперед, пока мои ладони не погружаются во влажную землю. Я вдыхаю ее запах, а Орион отводит в сторону мои мокрые локоны, открывая татуировку в виде черепа наверху моей спины и заставляя меня вздрогнуть.

Он слегка поворачивает мою голову, держа за подбородок, ровно настолько, чтобы я могла его видеть.

— Я поймал тебя, моя безрассудная маленькая птичка, — его глаза темнеют от порочного голода. — Теперь ты от меня не улетишь.