Подними завесу

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ Полет Уайлдов 28. Луна

Признание.

Орион все время молчал. Не потому, что я его забалтывала, как пару дней назад, и не потому, что я тоже молчу. Нет, это тяжелая, напряженная тишина, как бывает вокруг, когда выстрелы отгремели.

Пока я пытаюсь выяснить, что происходит, цикады вовсю ведут друг с другом разговоры, и их постоянное жужжание наполняет ночь белым шумом. Воздух между нами сгустился от невысказанных чувств, похожих на те, от которых я раньше убегала.

Но мой друг только что умер. На моих руках. После такого любые чувства — просто детский лепет. Я не смогла бы убежать от этого, даже если бы попыталась. А я и не хочу. Больше нет.

Тост немного успокоил мои обнаженные нервы, и как и сказал Орион, я не могу объяснить, почему. Но он принес завершенность, которой хотел бы Бенуа, и дал нужную паузу перед похоронами.

Единственный способ как следует оплакать его — вернуться домой. А это значит, что я должна подниматься в гору к его машине в потасканном костюме из Лебединого озера, слишком большой по размеру кожаной куртке, изорванных атласных балетках и с лодыжкой, отекшей до размеров бейсбольного мяча, перетянутой обрывками фатина, держащимися на соплях.

Так что да, молчание Ориона меня выматывает, как минимум потому, что мне нужно на что-то отвлечься от того факта, что я превращаюсь в огромную бомбу. И сидя возле разведенного им костра на безопасных землях Фьюри, я по-прежнему ломаю голову над тем, что изменилось, между нами.

Сначала я думала, что все дело в том, что он не смог дозвониться до братьев и каждый звонок уходил на автоответчик. Но кажется, он списал это на то, что «когда мужчины Фьюри должны защищать своих жен, остальное для них неважно», что показалось мне смешным, когда я про это подумала. Потому что Брайли попросту разнесла бы Дэша, если бы он ее так назвал. Маленькая трусиха Люси убежала бы в ту же секунду, как Хэтч посмотрел бы на нее, как Орион на меня.

Когда я вычеркнула это из списка причин, то подумала об Уайлдах. Конечно, Орион волнуется насчет них. Поэтому мы и движемся с настолько большой скоростью, насколько позволяет мое тело.

Мой болевой порог возвращается к нормальному, невыносимая усталость выжигает гипоманию, как солнце туман сегодня после обеда. Конечно, эпизоды гипомании далеко не идеальны, но реальность этой болезни такова, что маниакальные эпизоды дают свои преимущества… но, на самом деле, нет.

Последнюю часть мама вдалбливала в меня, да я и сама в этом убедилась. В глуши затянувшийся эпизод мог бы стать катастрофой, так что я рада тому, что успокаиваюсь. И лишь надеюсь, что мы успеем оказаться в безопасности до того, как мое настроение сделает то, что и всегда. Скатится вниз.

Кажется, в моей голове тоже полно всего. Так что если я не могу понять, почему он так молчит, то может, хотя бы узнаю ответы на свои вопросы.

— Один из Уайлдов был в шоке, когда увидел у меня нож, — начинаю я. Взгляд Ориона перемещается с костра на меня. — Почему? Это же просто нож. Женщинам тоже можно ими пользоваться. Или у Уайлдов девочки все делают ложкой?

Он усмехается, но совсем не весело.

— Это не «просто нож». Это нож Фьюри. Здесь свои правила, касающиеся оружия. Первое — не трогай оружие мертвеца. Второе — семейные ножи священны. Фьюри получают свои после Недели Испытаний. С того момента мы никогда и ни за что с ними не расстаемся. Если только не отдаем тем, кому полностью доверяем и кем дорожим.

На этих словах я перестаю дергать коленом.

— И ты отдал свой мне.

— Да, маленькая птичка. Я отдал свой тебе, — он печально склоняет голову. — Надеюсь, теперь ты понимаешь, что я готов отдать тебе все. И что ты можешь все мне доверить. Ты знаешь это, правда?

Я медленно киваю, не понимая, почему это звучит одновременно как клятва и мольба.

Через секунду он вздыхает, будто разочарован. Его взгляд возвращается к огню, и мы опять погружаемся в неловкую тишину. Я надеялась, что отвлеку его этим вопросом, вытащу его из его собственных мыслей, как он меня пару ночей назад, но кажется, я сделала только хуже.

Темные круги у него под глазами выглядят больше в свете огня. Отросшая щетина кажется мягкой наощупь, но из-за нее будто западают щеки. Он сидит напротив меня на бревне, которое притащил на место нашей стоянки, упершись локтями в колени, и руки безвольно свисают между его ног.

Что-то пожирает его изнутри, и в моей голове возникает образ того, кто все спровоцировал и кого я пыталась не упоминать.

— Что тебе сказал мой папа? — спрашиваю я чуть резче, чем собиралась.

Что-то вроде вины вспыхивает в его подсвеченных огнем глазах.

— Черт, — сглотнув, он проводит рукой по волосам. — Это не то, чтобы был твой папа, — я озадаченно морщу нос, и он продолжает. — Твоя мама.

— Моя мама? — усмехаюсь я. — Что, бога ради, она могла…

Слова застревают в горле, когда он достает из кармана джинс баночку с лекарством. Ту, что была у Бенуа.

Черт побери.

Орион вертит ее в руках, внимательно разглядывая, потом поднимает, держа между указательным пальцем и большим.

Когда он наконец начинает говорить, его голос звучит жестко.

— Почему ты не сказала, что у тебя биполярное расстройство?

Впервые за эти дни я не могу ответить. Мой язык буквально не шевелится, губы склеились вместе, зубы сжались. Щеки горят сильнее, чем огонь костра.

Но он не отступает, как всегда терпеливо ждет.

Я сглатываю.

— Это она тебе сказала?

Он кивает и легко перекидывает баночку из одной руки в другую.

— Это была не ее тайна, чтобы вот так рассказывать, — огрызаюсь я, стараясь найти в себе злость, возмущение, хоть что-нибудь кроме унижения, которое я знаю, что не должна чувствовать.

— Ха, давай без этого, — возражает он. — Она просто мать, которая беспокоится о дочери. И ей не пришлось бы ничего говорить, — он указывает на меня баночкой и говорит с нажимом, — если бы ты рассказала. Так что… — его голос смягчается. — Почему ты этого не сделала?

Мой язык по-прежнему приклеен к небу.

Он поджимает губы, явно раздумывая над тем, как меня раскусить.

— Ты же знаешь, что не должна… стыдиться, так? Ты мне дорога. В моей семье свадьба означает, что все мое принадлежит тебе, а твое — мне. Хорошее и плохое. Больное и здоровое. Я готов к этому всему.

Мое сердце бешено колотится, в голове стучат слова, которые страшно произнести слишком рано, и во мне не осталось ни грамма сопротивления.

Он воспринимает мое молчание как одобрение и продолжает.

— И если кто-то когда-то заставит тебя чувствовать стыд, я с ними разберусь. В том, чтобы жить с расстройством нет ничего стыдного.

— Я не стыжусь биполярного расстройства, — возражаю я, но перевожу взгляд на огонь. — Дело не в этом.

— Тогда в чем? Давай же, детка, расскажи мне.

Я прикусываю губу и медленно ее отпускаю.

— Мне было стыдно, потому что… мне никогда не доводилось никому рассказывать о своем расстройстве.

Я скольжу взглядом по его нахмуренным бровям и поджатым губам. Когда я заставляю себя говорить правду, у меня горит затылок. Я начинаю с самого начала, надеясь, что он поймет.

— Семья и друзья уже знают. Для них в этом нет ничего такого. Генетика часто играет свою роль, так что мои родители были готовы к тому, что Нокс или я, или мы оба, столкнемся с этим. У Нокса не было симптомов, но мы быстро выяснили, что со мной после сильного срыва, когда мне было восемнадцать.

Я лениво смахиваю коричневый лист, прицепившийся к фатину пачки, одновременно в бешеном темпе дергая коленом.

— Мы подобрали лекарства, собрали хорошую команду врачей. Танец помогает мне направлять энергию и дает четкое расписание. Симптомы проявлялись умеренно, все было под контролем. И мне повезло. У меня есть поддержка, которой нет у большинства людей. Я не справилась бы без семьи и друзей… не говоря уже о том, что моя психиатр еще и психотерапевт, и я могу доверить этой святой все свои секреты. Которых, на самом деле, не так и много. Я вроде как открытая книга. Ложь — только еще один повод для стресса.

Мою кожу покалывает от стыда, когда мне приходится говорить дальше.

— Так что, когда я почувствовала приближение гипомании на этой неделе, я вроде как перепугалась. Я подумала, что смогу просто повеселиться от нее. Использовать ее, пока мы не доберемся до цивилизации и избежать всего этого разговора на тему «привет, это я, у меня заболевание менталочки». Мне никогда не нужно было об этом говорить. Это первый раз, когда я не смогла сама с собой справиться.

— Луна, ты все смогла.

Я качаю головой.

— Умом я это понимаю. Я просто видела, как люди узнавали о том, что у моей мамы биполярное расстройство, когда заставали ее на середине эпизода, — водя пальцем по грязи, я проговариваю худший из своих страхов. — Люди общаются с тобой иначе, когда говоришь им, что ты больна, чем когда думают, что здорова.

— О чем ты? — спрашивает он.

— Ну, они смотрят на меня, как… — я поднимаю глаза на Ориона и вижу его нахмуренные брови и полный тревоги взгляд, пока он ждет моего ответа. — Вот примерно, как ты сейчас, если честно.

Его челюсть расслабляется, и он с силой качает головой.

— Я не смотрю на тебя иначе из-за этого. То есть, конечно, от этого встают на место кусочки пазла, которые я раньше даже не понимал, что отсутствуют. Но мне нравится, что я их нашел.

— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто не знаешь, взорвусь я сейчас или сломаюсь? — возражаю я.

Он морщится.

— На самом деле, ты видишь только как я злюсь на себя. Ты не чувствовала, что сможешь доверить мне это. Да и с чего бы, учитывая, через что я заставил тебя пройти? И кроме того, ты не должна была мне говорить. Я должен был сам сложить все вместе.

Я хмурюсь, пока он запускает пальцы в волосы и обхватывает свой затылок, прежде чем с побежденным вздохом показать рукой на меня.

— Я знаю о тебе все, птичка. Буквально все, — его голос смягчается. — По крайней мере, должен знать.

От взгляда на мое нахмуренное лицо уголки его глаз ползут вверх.

— Давай, взбесись если хочешь, но не притворяйся, что тебе это не нравится.

Я закатываю глаза, и он усмехается, но его улыбка быстро исчезает. Он всматривается в огонь так, будто тот подскажет, что сказать дальше. Пламя дважды потрескивает, и он вздрагивает, прежде чем наконец продолжить говорить.

— На этой неделе я понимал, что что-то не так. Но списывал это на стресс. Или на то, что я мудак, которому надо надрать задницу как следует.

Я усмехаюсь.

— Это не то, чтобы неправда.

Его легкая улыбка заставляет мое сердце замереть, но быстро исчезает.

— Суть в том, что я это упустил, хотя не должен был.

— Это не твоя вина. Мы с семьей хорошенько это скрывали, — говорю я, пожимая плечами. — Как я и сказала, я хорошо с этим справлялась.

— Ну, для протокола, я скорее всего буду чувствовать себя куском дерьма из-за того, как все обернулось, до конца своих дней.

Он резко выдыхает до того, как я успеваю пошутить, разозлиться или даже начать спорить.

— Ладно. Ты хорошо с этим справлялась, пока не появился я. Давай это так и останется в будущем, ладно? Я и так достаточно накосячил по поводу тебя на этой неделе.

От этих слов я морщу нос, но он продолжает, слегка постучав по баночке.

— Какая у них дозировка? Ты можешь принять их сейчас?

Я молчу. Я только что сказала ему, что была в порядке. Если я скажу нет, будет ли это звучать как вранье?

Доверяй ему. Опирайся на доверие.

— Я… — господи, пусть он поверит мне. — Я не могу принять их.

Он всматривается в меня. Тревога и отблески пламени расчерчивают его лицо глубокими бороздами. Потом он умоляет:

— Ну же, детка…

— Я не принимаю противозачаточные.

Он запрокидывает голову.

— Причем тут это?

— Что, если… — я покусываю губу. — Что, если мы сделали ребенка? Мы ведь не можем знать.

— Надеюсь, что так, — его губы растягиваются в улыбке, и у меня сводит живот от желания. Потом его улыбка становится греховной. — Будет гораздо проще ловить тебя, если ты решишь сбежать от алтаря с огромным животом под платьем.

Но я не смеюсь, и он быстро перестает тоже, и прочищает горло, прежде чем задать верный вопрос:

— Но как возможная беременность связана с твоими лекарствами…

Черты его лица смягчаются от понимания. Он качает головой.

— Детка, прошло так мало времени, что я даже не успел этого почувствовать. Не думаю, что мы должны об этом волноваться.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, но точно уверен, что ты для меня — самое важное. Не пойми неправильно, все, что мы создадим вместе, тоже важно. Но ты — самый важный человек в моей жизни. Что бы ты не должна была сделать ради собственного здоровья, я хочу, чтобы… нет, мне нужно, чтобы ты это сделала. Так что, пожалуйста, выпей лекарство.

Мою кожу покалывает от того, что он говорит, от всех его правильных слов. И все же, их недостаточно.

— Я прихожу в себя. Я это чувствую. И завтра к полудню мы доберемся до машины Бенуа, так? Тогда у нас снова будет нормальная мобильная связь?

Он продолжает смотреть на меня, доставая из кармана телефон моего друга и проводя по экрану пальцем.

— Должна быть.

— Тогда все будет в порядке. Может, ты и не волнуешься, но я должна знать. Я могу потерпеть еще день, прежде чем позвоню своему психиатру, — его губы сжимаются, и я продолжаю более мягко. — Уважай это. Пожалуйста. Мне и так приходится бороться за уважение из-за моего расстройства, даже с теми, кто желает мне лучшего. Я не хочу спорить еще и с тобой.

Кажется, он поддается моим мольбам, потому что его плечи опускаются.

— Хорошо, детка. Я тебе доверяю. Но если я пойму, что ты не справляешься, поверишь ли ты мне?

Я с чистой совестью киваю и смеюсь.

— Конечно. У меня уже есть такая договоренность с другими. Думаю, раз ты знаешь обо мне все, то я должна в какой-то мере доверять твоему мнению.

— Да, да, — закатывая глаза, он убирая баночку в карман.

Я лучезарно ему улыбаюсь.

— Что? Я тут не причем. Это ты тут жуткий.

Это просто шутка, но клянусь, даже в свете огня я вижу, как бледнеет загорелое лицо Ориона. Он опускает взгляд, но я успеваю заметить какое-то кошмарное, страшное чувство, от которого он морщится.

Я замираю.

— Что такое?

Он отказывается на меня смотреть, его взгляд прикован к земле, пока он весь сжимается и поочередно щелкает каждой татуированной костяшкой.

— Орион?

Когда он наконец поднимает взгляд, его глаза блестят от слез, и мое сердце обрывается.

— Луна, я… — он прочищает горло, но его голос все равно звучит сдавленно. — Я тобой воспользовался?

— Чего? — мямлю я, едва не рассмеявшись, но держу свою реакцию под контролем. — С чего, черт возьми, ты это решил?

Ладно, не совсем под контролем, но серьезно?

Он сглатывает, снова отпуская глаза.

— Твоя мама кое-что сказала.

— О господи, — раздраженно рычу я, вскакивая с места, и вся энергия ярости пульсирует в моих венах. — Я выстрелю этой посланнице прямо в сраную изящную маленькую ножку, — я хожу туда-сюда вдоль огня, потом поворачиваюсь к нему. — Что она могла такого сказать, что ты заподозрил, что…

Я останавливаюсь и кровь застывает у меня в жилах. Весь гнев улетучивается, голос становится мягче.

— Она рассказала тебе про сниженный уровень сексуального контроля, так?

Он кивает, все еще глядя в землю.

Я медленно обхожу костер и встаю перед ним на колени, беру его за руки. Он сжимает мои ладони так, будто отчаянно хочет удержать меня, и наконец встречается со мной взглядом.

— Орион, — шепчу я, старясь говорить осторожно, но уверенно. — Послушай, что я скажу четко и ясно. И если ты в чем-то должен довериться мне, то именно в этом, ладно?

Его разноцветные глаза вспыхивают в отсветах огня, будто лесной пожар, умоляя меня сказать, что он ошибся. Я нервно облизываю губы, надеясь, что он прислушается к тому, что я скажу дальше и больше никогда не будет задавать этот вопрос.

— Я хотела всего, абсолютно всего, что мы сделали. Ты понимаешь?

Страдальческое выражение на его лице сменяется сиянием надежды, напряженность в уголках глаз и челюсти проходит.

— Может, мой контроль и снижается, но чувства все равно настоящие. И желания — тоже. Я отслеживала симптомы своего расстройства так, будто от этого зависела моя жизнь. Я знаю, где грань между тем, чтобы быть импульсивной и подвергать себя опасности, и обычной безрассудной Луной, — я шучу, но получается плохо, так что я сжимаю его огромные ладони и провожу большими пальцами по блестящим шрамам. — То, что мы сделали, не имело с этим ничего общего. Я не жалела ни о чем, что было, между нами. Никогда.

Он тяжело сглатывает, так, что его горло дергается, и наклоняется вперед, молча вслушиваясь в каждое слово.

— Я хотела тебя в прошлом году, когда ты подарил мне первый поцелуй на дне рождения, и тогда я была совершенно здорова.

Его глаза вспыхивают от воспоминаний, и я улыбаюсь.

— Я хотела тебя в ту ночь, когда ты пригласил меня на танец, еще до того, как появились хоть какие-то симптомы.

Его взгляд темнеет от того же неуверенного желания, что сворачивается внизу моего живота. С колотящимся сердцем я отпускаю его руки и кладу ладони на его твердые бедра, подаваясь ближе к исходящему от него теплу.

— Я хотела тебя, когда ты кончил в меня за водопадом…

— Блядь, Луна, — шипит он сквозь стиснутые зубы. Его ладони, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки, но он позволяет мне говорить дальше.

Я глубоко вдыхаю, справляясь с нервами. Его взгляд скользит на мою грудь, почти вываливающуюся из-под лифа, потом обратно на мои губы, и наконец останавливается на моих глазах, становясь мягким и нежным.

— И я хотела тебя, когда умоляла взять меня в лесу.

Он низко стонет, и его руки скользят под куртку, ложась мне на талию.

— И я хочу тебя прямо сейчас.

Немедля больше, я прижимаюсь к нему и целую. Впиваясь ногтями в его бедра, я прикусываю его губу, тут же успокаивая боль языком. Он чертыхается, звук гудит в его груди и в воздухе, между нами, когда он притягивает меня ближе к своему жару, прижимая к твердеющему члену. Он приподнимает мое лицо, углубляя поцелуй, нависает надо мной, чтобы было удобнее, и наши языки сплетаются, будто танцуют па-де-де сексуального напряжения и голода.

Я скольжу пальцами под его футболку, отчаянно желая, чтобы они не дрожали несмотря на мой восторг и предвкушение. Я провожу ногтями по мышцам на его животе, и он стонет, когда я касаюсь тонкой дорожки волос, ведущей под его ремень.

Он целует меня так, будто мое признание исцелило его душу, и может, так оно и было. Он отдается поцелую так яростно, что даже не замечает, как я расстегиваю его ширинку. Пока я не отрываю свои губы от его. Он пытается двигаться вместе со мной, и лишь тогда понимает, что я уже расстегнула пуговицу на его джинсах. Он смотрит на то, как я медленно тяну вниз молнию на ширинке.

Он вздрагивает, когда я повторяю то, что он сказал мне сто лет назад в гримерной, шепча прямо в его губы:

— Позволь мне показать тебе. Как. Охуительно. Сильно. Я хочу всего с тобой, Орион Фьюри.