Порочные намерения

Глава ДЕСЯТЬ

Мариана

Компания Mallory & Sons Heritage Auctions¹³, специализирующаяся на покупке и продаже редких монет, золота, драгоценностей, бриллиантов и других ценностей с 1979 года, имеет розничные бутики в большинстве крупнейших городов мира. Но после выполнения задания я всегда посещаю бутик в Лондоне.

И не потому, что это штаб-квартира компании.

Не обращая внимания на холод и серую изморось, я несколько минут стою на другой стороне улицы, прежде чем войти, и просто смотрю.

Сквозь окна из граненого стекла магазин выглядит очаровательно. Он ярко освещен, в нем полно антиквариата, а стены увешаны оригинальными картинами, написанными художниками всех уровней известности и значимости, а также редкими изысканными подделками, которые продаются нуворишам-коллекционерам, больше озабоченным тем, чтобы произвести впечатление на своих друзей, чем требующим подтверждения подлинности.

Внутри магазина за массивным дубовым прилавком с резным рельефом из «Беовульфа», изображающим воинов на лошадях, сражающихся с драконом, стоит мужчина. Он рассматривает кольцо, поднося ювелирную лупу к одному глазу. Он среднего роста и веса, без особых примет, если не считать орлиного носа и элегантной манеры держаться.

У него темные волосы с проседью. Кожа вокруг глаз покрыта морщинками, а темно-синий костюм сшит на заказ, но не от кутюр. Если судить только по внешнему виду, ему может быть пятьдесят… или семьдесят. Итальянец или испанец. Шотландец или португалец. Или кто угодно еще. У него нет ни татуировок, ни шрамов, он не носит украшений и не пользуется одеколоном, и его легко забыть.

Его зовут Рейнард, это имя позаимствовано у лиса-обманщика из средневековых басен.

Он научил меня всему, что я знаю.

То, что я люблю его, не имеет отношения к нашему деловому соглашению. Если бы я сказала это вслух, он бы отчитал меня за это, поэтому я держу свои чувства при себе.

Я схожу с тротуара, обходя грязную лужу, и спешу через дорогу. Мои каблуки стучат по мокрому булыжнику. Когда я вхожу, над дверью весело звенит колокольчик. Меня окутывает тепло и сладкий, дымный аромат благовоний, горящих рядом со свечой в нише на стене.

На заднем плане тихо играет Эми Уайнхаус, напевая: «Ты же знаешь, что я ни на что не гожусь».

Рейнард поднимает голову. Заметив меня, он улыбается.

— У меня дурное предчувствие, сюда приближается что-то зловещее.

— Я тоже рада тебя видеть, Рейнард, — сухо говорю я.

Он кладет ювелирную лупу и кольцо на прилавок и протягивает руки.

— Моя дорогая.

Я не утруждаю себя снятием промокшего от дождя пальто. Просто подхожу к нему и позволяю заключить себя в объятия.

— Ты мокрая, — задумчиво произносит он, поглаживая меня по волосам. — Глупышка.

Я отстраняюсь, улыбаясь, потому что так рада видеть его.

— Люди не простужаются, если промокнут.

— Я говорил не о простуде, моя дорогая, а о твоих волосах. — Он проводит рукой по моей голове и неодобрительно цокает языком. — Они выглядят ужасно. Почему ты не надела шляпу? Или не взяла зонтик? Нельзя ходить под дождем без головного убора, если у тебя вьющиеся волосы…

— Помолчи, старик.

Он оскорбленно моргает, глядя на меня.

— Старик? О боже. Ты ничего не ела. У тебя кружится голова. Приготовить тебе чашку чая?

— Звучит замечательно, спасибо.

Я целую его в щеку, гладкую, как попка младенца. Затем мне приходится подавить непрошеное воспоминание о грубых щеках американца и о том, как приятно было ощущать их на внутренней стороне своих бедер.

Вот как я начала называть его, моего первого и единственного прекрасного любовника на одну ночь. Американец. Это звучит более обезличенно, а значит, менее болезненно. Я надеюсь, что со временем тупая боль утихнет, воспоминания о нем померкнут, и я смогу с тоской вздыхать, думая о нем, но пока это похоже на застрявшую под грудиной зазубренную пилюлю, которая с каждым вздохом оставляет крошечные порезы на моих внутренностях.

Мое тело болит после наших занятий любовью. Мои бедра. Поясница. Задница, на которой остались едва заметные синяки от его рук.

Мое сердце разбито вдребезги.

Рейнард пристально изучает мое лицо.

— Что-то случилось. Скажи мне.

На этот раз мне приходится выдавить улыбку.

— Всё в порядке. Просто устала после перелета. И после того, как продиралась через джунгли, чтобы добраться до места, где я спрятала свой тревожный чемоданчик. Этот курорт был в глуши! Я была босиком, если ты можешь в это поверить. Видел бы ты, в каком состоянии мои ноги.

Слабая улыбка тронула губы Рейнарда.

— Хм. Как его зовут?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Конечно, не имеешь. Что это за выражение у тебя на лице? Оно выглядит довольно комично.

Должно быть, я теряю хватку.

— Хватит приставать ко мне из-за моего лица, иначе я не дам тебе то, за чем пришла.

— Ты сегодня в прекрасном настроении, дорогая. Позволь мне повернуть табличку.

Двигаясь с бесшумной грацией пантеры, он подходит к передней части магазина, запирает дверь и переворачивает маленькую белую вывеску в витрине. Затем он ведет меня через магазин к большому книжному шкафу под лестницей в задней части.

Никто из нас не упоминает о том, что у меня нет выбора и я должна отдать ему то, за чем пришла, но мы ведем себя так, будто выбор есть.

— Сначала дамы, — протягивает Рейнард, взмахивая рукой.

С книжного шкафа я достаю тонкий томик в темно-зеленой кожаной обложке, название которого прошито золотом вдоль корешка. «Оливер Твист» Чарльза Диккенса. История сироты, который сбегает из работного дома и присоединяется к шайке воров. Наша маленькая шутка для своих.

Книжный шкаф медленно распахивается, открывая взору каменный коридор. Я ставлю книгу на место, и мы заходим внутрь, а шкаф за нами закрывается.

В коридоре сыро, пахнет плесенью и мышиным пометом, и он остро нуждается в ремонте. После двух поворотов он выходит в большой вестибюль, в котором нет никаких украшений, кроме трех свечей из пчелиного воска, горящих в высоком железном канделябре рядом с арочной дубовой дверью, такой толстой, что она, вероятно, выдержит прямое попадание из пушки.

— Какие-нибудь проблемы с твоим наемником? — спрашивает Рейнард, доставая из нагрудного кармана старомодную отмычку.

— Ничего такого, с чем я не смогла бы справиться.

Он бросает на меня через плечо загадочный взгляд. Затем вставляет ключ в замок. Дверь со стоном ржавых металлических петель открывается, и взору предстает склад невероятной роскоши.

Здесь собрано так много бесценных предметов антиквариата, статуй, картин, скульптур и артефактов со всего мира, что Ватикан мог бы позеленеть от зависти. Когда я увидела это в первый раз, в десять лет, я целых пять минут стояла, разинув рот, вытаращив глаза, как деревенщина, которой я и была.

Это обширное помещение с кирпичными стенами, являющееся частью комплекса скрытых туннелей под Лондоном, использовавшихся при воздушных налетах во время Второй мировой войны, которое было переоборудовано в тайник для контрабандных товаров. В центре на расстоянии четверти мили друг от друга стоят высокие пронумерованные ряды прочных стальных стеллажей. Деревянные ящики и коробки всех размеров переполнены добычей, которая поблескивает в свете ламп. Крупногабаритные предметы хранятся вдоль стен — или на стенах, как в случае с некоторыми большими картинами и гобеленами.

Независимо от размера, все товары имеют штрих-код и заносятся в программную систему инвентаризации, разработанную Рейнардом самостоятельно. Одни предметы хранятся здесь всего несколько недель, прежде чем их отправят новым владельцам. Другие, например скрипка Страдивари 1727 года, украденная из пентхауса известного дирижера на Манхэттене и всё еще слишком дорогая, чтобы ее можно было продать, хранятся здесь десятилетиями.

Однако, как и во всём, что я вижу сквозь призму привычного, сейчас я едва замечаю эту сверкающую роскошь. Как однажды сказал Рейнард: «Если вы видели один позолоченный унитаз, значит, вы видели их все».

Я снимаю мокрое пальто, стряхиваю капли дождя и вешаю его на спинку бархатного дивана. Рейнард включает электрический чайник. Передняя часть склада оформлена как его офис. Тяжелые парчовые шторы кроваво-красного цвета закрывают стены. Французские хрустальные лампы отбрасывают свет ломаными призмами на инкрустированный золотом письменный стол в стиле Людовика XVI. Голый каменный пол покрыт толстым турецким ковром.

Здесь царит атмосфера высококлассного французского борделя.

Рейнард поворачивается и смотрит на меня.

— У тебя ничего нет.

— Разве?

Его пристальный взгляд скользит по мне с ног до головы, задерживается на моем горле. Он задыхается.

— Непослушная!

На этот раз моя улыбка искренняя.

— Я не смогла удержаться. Забрала его из номера Халида таким же способом. — Я медленно разматываю вокруг шеи тяжелый кашемировый шарф, который использую, чтобы спрятать рубиновое ожерелье.

— Боже милостивый. Потрясающе. Выйди на свет, моя дорогая. — Рейнард машет мне рукой, подходя ближе. Он достает очки из ящика своего стола и надевает их на нос.

— С каких это пор ты носишь очки?

— С тех пор, как я состарился, как ты так мило заметила. Повернись немного налево. Вот так. — Он рассматривает ожерелье, не прикасаясь к нему. — Жаль, что его придется разобрать. Работа выполнена безупречно.

Я поднимаю руку и касаюсь пальцем центрального камня — восхитительного рубина весом в двадцать карат. Он тяжелый и прохладный на ощупь. Жаль, что камни придется извлечь и продать отдельно, а золотую оправу переплавить на лом, но с такими вещами неизбежно приходится расставаться. Просто так проще найти покупателей.

— Это укус у тебя на шее? — Глаза Рейнарда сужаются при виде отметины, оставленной зубами американца возле моей яремной вены.

«Если я не буду милым, могут остаться следы».

Я должна силой изгнать из памяти его лицо, когда он произносил эти слова. Как звучал его голос, горячий и грубый от желания.

— Это синяк. Я шла через джунгли, помнишь?

— Хм.

Я не могу сказать, верит он мне или нет, но в следующий момент это уже не имеет значения, потому что Рейнард говорит что-то, от чего всё мое тело холодеет.

— Капо хочет тебя видеть. Сегодня вечером.

— Сегодня? — Я повышаю голос. — Он в Лондоне? — спрашиваю я. Мое сердце колотится о грудину, заставляя учащаться пульс.

Рейнард встречает мой полный паники взгляд. Его голос звучит ровно, когда он отвечает.

— Он прилетел, когда узнал, что ты здесь.

Я краснею от гнева.

— Ты имеешь в виду, когда сказал ему, что я буду здесь.

Рейнард снимает очки и кладет их в карман пальто.

— Мы все должны петь, чтобы получить ужин, моя дорогая, — мягко говорит он. — Мы живем и умираем по его воле. Ты же знаешь.

Да, я знаю. Но я все еще по-детски обижена на Рейнарда за его предательство. Я опускаю взгляд, сдерживая слезы.

Когда я слишком долго смотрю в пол, Рейнард берет мой подбородок большим и указательным пальцами и заставляет меня поднять глаза.

— Мне нужно, чтобы он продолжал думать, что я верен ему, Мариана.

Я отрываю подбородок от его руки.

— Он знает, что ты ему не верен. Именно поэтому мы и оказались в такой ситуации.

Я привычным движением пальцев расстегиваю застежку на ожерелье. Оно скользит по моей груди. Я беру его в руки и протягиваю Рейнарду, потому что внезапно испытываю к нему отвращение.

По крайней мере, у него хватает манер выглядеть пристыженным, когда он забирает его у меня.

— Прости, моя дорогая…

— Не стоит. Я знала, что делаю, когда давала клятву. И это того стоило — сохранить тебе жизнь после всего, что ты для меня сделал. Я просто устала.

Я нахожу ближайший стул и опускаюсь на него, запустив руки в волосы. Он молча наблюдает за мной, вглядываясь в мое лицо.

Снова я вспоминаю об американце. У него такой же пристальный взгляд, как и у Рейнарда, от которого чувствуешь себя совершенно беззащитным, несмотря на все ваши попытки замаскироваться.

Перестань думать о нем, Мари. Не трать время на глупые мечты.

Тяжело выдыхая, я провожу рукой по глазам.

Все еще держа рубиновое ожерелье, Рейнард резко говорит.

— Что происходит? Ты сегодня сама не своя. Что случилось?

Я поднимаю глаза и снова лгу, потому что должна, потому что понятие чести среди воров существует там же, где и Динь-Динь.

В Нетландии, где дети никогда не стареют, и всё, что нужно, чтобы сохранить вам жизнь, — это вера, доверчивость и немного волшебной пыльцы.

— Ничего, — говорю я, сохраняя невозмутимость на лице и в голосе. — А теперь скажи мне, где я должна встретиться с этим сукиным сыном, чтобы поскорее с этим покончить.

Рейнард открывает ящик стола в стиле Людовика XVI и достает черный бархатный мешочек. В него он аккуратно кладет ожерелье. Затем закрывает мешочек, убирает его обратно в ящик и поднимает на меня взгляд.

— Он остановился во Дворце. И, пожалуйста, Мариана. Будь осторожна. Он в странном настроении.

— А когда он не в странном настроении? — бормочу я.

— Это тебе понадобится. — Рейнард открывает другой ящик. Там лежит еще один черный бархатный мешочек, гораздо меньше первого. Внутри раздается тихий звон металла о металл, когда он протягивает его мне и кладет в мою руку.

Я открываю мешочек и заглядываю внутрь, а затем смотрю на Рейнарда, нахмурив брови.

— Мне нужен только один, чтобы пройти мимо швейцара.

Пауза Рейнарда могла означать что угодно. Она была короткой, но многозначительной и говорила о том, что он тщательно обдумывает свои слова.

— Никогда не знаешь, что может понадобиться во Дворце, моя дорогая. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Эти слова эхом отдаются в моих ушах еще долго после того, как я выпила свой чай и ушла.

Снаружи Дворец выглядит как свалка. Это заброшенная, разрушающаяся текстильная фабрика в неблагополучном районе города, недалеко от доков, в квартале или двух от большого лагеря бездомных. Туристы сюда не ходят. Как и полиция, которой хорошо платят за то, чтобы она закрывала глаза на происходящее.

Таксист думает, что я дала ему неправильный адрес.

— Здесь нет ничего, кроме проблем, мисс, — говорит он с сильным акцентом кокни, глядя в окно на десятиэтажное здание снаружи.

Оно выглядит заброшенным. Все окна затемнены. Тротуар усеян старыми газетами и прочим мусором. Из-за угла выглядывает тощий рыжий полосатый кот, замечает такси, стоящее у обочины, и убегает.

— Нет, это то место. Спасибо. — Я протягиваю ему пятидесятифунтовую банкноту через отверстие в пластиковой перегородке, разделяющей нас, и выхожу из такси.

Он даже не предлагает мне сдачу, прежде чем отъезжает, визжа шинами.

— Неженка, — бормочу я, поднимая воротник пальто, чтобы защититься от вечерней прохлады.

Это не помогает.

Я иду по темному переулку сбоку от здания, пока не достигаю двери без таблички. Вонь от мусорных контейнеров поблизости невыносима. Я стучу костяшками пальцев по холодному металлу определенный музыкальный ритм, дрожа от ледяного ветра, обдувающего мои босые лодыжки.

С тихим щелчком в центре двери открывается маленькое окошко. Из него на меня смотрит глаз. Затем низкий мужской голос ворчит: — Отвали.

— Суп из моллюсков по-новоанглийски, — говорю я.

Глаз пристально смотрит на меня.

Я достаю из кармана серебряную монету и поднимаю ее так, чтобы глаз мог ее увидеть.

— Сезам, откройся, amigo. Здесь холодно.

Глаз исчезает, когда окошко захлопывается. Тишину переулка нарушает скрип открывающейся двери и приветствие швейцара, более дружелюбное теперь, когда он услышал пароль и увидел монету.

— Добрый вечер.

Он протягивает руку, которая размером с обеденную тарелку. Я кладу на его ладонь кусок чеканного серебра. Швейцар кивает и отступает, пропуская меня.

Я иду по короткому коридору, освещенному единственной лампочкой, свисающей с потолка на проводе. В конце коридора меня ждет грузовой лифт с распахнутыми дверями. Я захожу внутрь и нажимаю кнопку с надписью «Лимб».

После короткой поездки двери снова открываются в помещение, похожее на вестибюль шикарного отеля.

Дворец — это роскошный отель. А также бар, ночной клуб, нейтральное место для встреч — и даже конспиративная квартира, если понадобится, — и всё это рассчитано на определенную клиентуру.

Потрясающе красивая рыжеволосая девушка в сшитом на заказ костюме цвета слоновой кости улыбается мне из-за мраморной стойки слева от меня. Ее огненные волосы собраны в низкий пучок. Кожа молочно-белого цвета. На стойке висит золотая табличка с надписью «Консьерж».

Когда я подхожу к ней, она улыбается еще шире.

— Стрекоза. Как чудесно снова тебя видеть.

— Привет, Женевьева.

Она замечает, что я у меня нет багажа.

— Я так понимаю, ты пробудешь у нас недолго?

— Нет. У тебя есть для меня какие-нибудь сообщения?

— Одну минуту, пожалуйста.

Ее пальцы быстро бегают по клавиатуре, когда она бросает взгляд на экран компьютера, спрятанного под стойкой.

— Мистер Морено просил подняться к нему на седьмой этаж, когда ты приедешь.

Наши взгляды встречаются. Приятная улыбка Женевьевы даже не дрогнула. Если она и испытывает жалость ко мне из-за того, что глава европейского преступного синдиката вызвал меня на седьмой этаж, то не подает виду.

— Спасибо тебе, Женевьева.

— Не за что. Пожалуйста, дай мне знать, если я могу быть чем-нибудь полезна во время твоего пребывания.

Перевод: Если вам требуется незарегистрированное оружие, поддельные документы, удостоверяющие личность, вооруженный эскорт или срочная утилизация трупов, я к вашим услугам.

Мы киваем друг другу на прощание. Я быстро пересекаю вестибюль, замечая несколько знакомых лиц. Люди регистрируются на входе и выходе, отдыхают на диванах и читают газеты, прогуливаются с напитками в руках. Точно так же, как люди делают в обычном вестибюле отеля.

Но это не обычный отель, о чем я не могу не думать, когда захожу в главный лифт и смотрю на ряд кнопок на панели на стене. Этажи не пронумерованы. Каждый из девяти этажей Дворца назван в честь одного из кругов ада по мотивам «Божественной комедии» Данте.

Я нажимаю кнопку с надписью «Насилие» и вздрагиваю, когда двери лифта бесшумно закрываются.