Порочные намерения

Глава ТРИДЦАТЬ

Мариана

— Ну-ну, — успокаивающим тоном говорит Капо, нежно похлопывая меня по плечу. — Успокойся. Просто дыши.

Я опускаюсь на пятки и вытираю рот тыльной стороной ладони.

— Не прикасайся ко мне! — хрипло говорю я.

Его вздох звучит разочарованно.

— О, Мари. Ты всегда была ранимой. Тебя так легко обидеть. Ты так быстро влюбляешься. — Его голос меняется, становится каким-то жестким. — Знаешь, в этом была твоя ошибка.

Моя ошибка? О чем он говорит?

Я с трудом поднимаюсь на ноги, с отвращением и презрением отмахиваясь от его руки, и поворачиваюсь к нему, не отрывая взгляда от пола и растекающихся красных луж вокруг безжизненных тел.

— Я принесла бриллиант. Где Рейнард?

Капо долго смотрит на меня странным, изучающим взглядом, который особенно нервирует, потому что я его не узнаю. Не отводя от меня взгляда, он приказывает Сальваторе оставить нас наедине.

— Si, капо. — Сальваторе игнорирует тела на полу и выходит через двери из красного дерева, как будто ничего не произошло.

А может, и правда ничего не произошло. Может, это обычная ситуация, и люди на борту «Морского лиса» мрут как мухи.

Что-то в названии яхты меня беспокоит, но у меня есть проблемы поважнее, о которых нужно подумать. Когда Капо просто стоит и смотрит на меня, я спрашиваю снова.

— Где он? — спрашиваю я. В моем голосе слышится истерика.

Капо безмолвно протягивает руку и делает жест «дай мне». Я вытаскиваю бриллиант из кармана своей толстовки, в котором носила его с собой, и вкладываю в его раскрытую ладонь.

Он смотрит на камень.

— Что это на нем? — спрашивает он, скривив губы.

— Молоко.

Морено смотрит на меня, приподнимая темную бровь, и ждет дальнейших объяснений. Когда этого не происходит, он пожимает плечами, достает из-под пальто ювелирную лупу, затем подносит бриллиант к свету и разглядывает его через лупу. Удовлетворенный, он издает низкий горловой звук.

Он достает из другого кармана шелковый платок, заворачивает в него бриллиант и кладет обратно в карман.

— Ты когда-нибудь задумывалась, Мариана, — спрашивает он, — что удерживало меня все эти годы?

Его глаза темно-карие, как у меня, только в них нет ни проблеска света или милосердия.

— Удерживало тебя? — повторяю я в замешательстве, борясь с первобытным желанием попятиться.

Запинаясь, словно не в силах сдержаться, Капо протягивает руку и касается моих волос. Я замечаю, что его рука слегка дрожит. Теперь в его глазах появился огонек, но это не имеет ничего общего с милосердием.

— От того, чего я всегда хотел, — шепчет он. — От того, чего я всегда действительно хотел от тебя. — Его пальцы сжимают прядь и тянут.

Я громко сглатываю. Во рту ощущается резкий привкус рвоты, обжигающий заднюю стенку глотки. В носу стоит отвратительный запах, от которого я не могу избавиться. Я резко мотаю головой, чтобы высвободить волосы, но Морено не отпускает их, и несколько прядей отрываются от корней. Он стоит и смотрит на них со странным восхищением, пока я ругаюсь и прижимаю руку к пылающей коже головы.

— Где Рейнард? — громко говорю я, цепляясь за остатки самообладания.

— Там, где я всегда был, моя дорогая, — звучит знакомый голос справа от меня. — Там, где я был тебе нужен.

Я резко оборачиваюсь. Вот он стоит в своем обычном синем костюме, улыбается своей обычной теплой улыбкой, здоровый и целый, без единого шрама.

— Рейнард! — Я всхлипываю от облегчения и бросаюсь в его распростертые объятия, врезаясь в него с такой силой, что он отшатывается на несколько шагов.

Усмехнувшись, он крепко прижимает меня к груди, укачивая и убеждая, что с ним всё в порядке, что теперь всё будет намного лучше.

Только его слова неверны, совсем неверны, настолько неверны, что мое сладкое облегчение быстро сменяется горечью и удушающим пеплом во рту.

Потому что слова, которые он произносит, на итальянском.

Язык, которого Рейнард не знает.

Я резко отстраняюсь и пристально смотрю ему в лицо. Его улыбающееся, невредимое лицо.

Морской лис.

Рейнард, который позаимствовал свое имя у лиса-обманщика из средневековых басен.

Рейнард… лис.

— Нет, — шепчу я в нарастающем ужасе.

Рейнард обхватывает мое лицо ладонями.

— Какой самый ценный урок я преподал тебе, моя дорогая? — спрашивает он мягко. — Единственный урок, без которого ты никогда не смогла бы ускользнуть от своих врагов?

Ответ всплывает в моей памяти на волне головокружения, от которого я едва не падаю: — Маскировка.

Рейнард медленно кивает, не сводя с меня глаз. В его взгляде читается что-то неуловимое, и всё, чем я была или считала себя, исчезает в один миг.

Я отталкиваю его, крича: — НЕТ!

— Я же говорил тебе, что она слишком остро отреагирует, — говорит Капо, обходя меня и вставая возле Рейнарда. Они стоят рядом и смотрят на меня с одинаковым выражением спокойной неизбежности на лицах, и их сходство становится очевидным.

Если бы меня только что не вырвало, я бы сделала это сейчас.

— Нет. Невозможно. — Я продолжаю повторять это хриплым шепотом, отступая назад. Мои мысли несутся со скоростью миллион миль в час в отчаянной попытке разобраться в этом безумии.

Рейнард делает шаг ко мне.

— Мариана…

— Ты спас меня от него! — кричу я, указывая на Капо.

— Да, — спокойно отвечает он. — Так и есть. Если бы не я, тебя бы уже давно пережевали и выплюнули, как и всех остальных. Как и твою сестру, если бы она не покончила с собой.

Теперь я плачу. Я не могу остановить слезы или свой срывающийся голос. Предательство и неверие искажают мои слова, которые, словно яд, растекаются по моему телу.

— Этого не может быть. Этого просто не может быть. Ты растил меня как родную дочь!

Рейнард кивает, и его глаза становятся добрыми.

— Я всегда хотел дочь. Моя жена умерла, рожая нашего единственного ребенка.

Он поднимает руку и кладет ее на плечо Капо.

Я издаю крик, полный боли, который вырывается из моего горла так же, как мое сердце вырывается из груди. Я отшатываюсь назад, прижимаю руки к ушам, трясу головой и рыдаю.

Возбужденный моим отчаянием, Капо облизывает губы. Он делает шаг вперед, но Рейнард останавливает его, положив руку на грудь Морено.

«Ты когда-нибудь задумывалась, что удерживало меня все эти годы?»

Тогда вот вам и ответ.

Рейнард, который на самом деле не Рейнард, а отец Винсента Морено, настоящий capo di tutti capi, босс всех боссов. Он — глава змеи, сила, стоящая за троном, тайный лидер международной империи, занимающейся торговлей людьми и наркотиками. Мастер перевоплощения и человек, которого я любила всю свою жизнь.

Человек, ответственный за смерть моей сестры и океаны человеческих страданий.

Слезы текут по моим щекам, застилая обзор и стекая по подбородку. Моя грудь вздымается от прерывистого дыхания. Мне то жарко, то холодно, я изнемогаю от ярости и разбитого сердца, и всё внутри меня кричит «НЕТ!» до самых костей.

Я ударяюсь о стеклянный кофейный столик, на котором стоит ваза с виноградом. Я беру вазу — она хрустальная и тяжелая — и с гортанным криком боли швыряю ее в Рейнарда.

Они с Капо отпрыгивают в сторону, легко уворачиваясь от вазы и летящих в них виноградин. Ваза с грохотом разбивается о мраморный пол, разлетаясь на миллион сверкающих осколков. Рейнард вздыхает, словно я испытываю его терпение.

— Я хочу, чтобы ты меня выслушала, Мариана…

— Почему? Зачем тебе это делать? Зачем тебе спасать меня, растить и притворяться, что любишь?

Он моргает в ответ на мое выкрикнутое обвинение, искренне удивленный.

— Я действительно люблю тебя, моя дорогая. Я всегда любил тебя, с того момента, как ты упала к моим ногам. Ты смотрела на меня своими огромными карими глазами, как будто я был богом, как будто я был твоим спасителем, и я был тронут. Я никогда ничего не чувствовал ни к одной из других девушек из всего поголовья, но ты тронула меня.

Когда я вздыхаю, услышав, как он называет своих жертв «поголовьем» — как лошадей, только менее ценных, — его лицо становится суровее.

— Твоя проблема, моя дорогая, — помимо нелепой сентиментальности, от которой я так и не смог тебя избавить, несмотря на все свои усилия, — в том, что ты мыслишь только черно-белыми категориями. Хорошо и плохо. Люди не делятся на черное и белое, как и жизнь. Это как в названии той книги — «Пятьдесят оттенков серого». Всё в мире — это скользящая шкала серого, где-то светлее, где-то темнее, но ничего не бывает абсолютно черным или чисто белым. Этих крайностей не существует, кроме как в твоем воображении. Возьмем, к примеру, меня. Разве я не заботился о тебе? Разве я не проявлял к тебе любовь, не давал тебе навыки, работу, жизнь?

— Ложь, — шепчу я, распадаясь на части. — Всё это было ложью.

— Нет, — твердо говорит Рейнард, качая головой. — Это было по-настоящему. И когда ты оправишься от этого небольшого потрясения, то это поймешь.

— Небольшого потрясения? — повторяю я, и из меня вырывается безумный смех. — Небольшого гребаного потрясения?

Рейнард пренебрежительно машет рукой, словно устал от разговора и моего нежелания помогать ему.

— Ты дала клятву много лет назад, и теперь, когда ты принесла нам бриллиант Хоупа, твоя метка засвидетельствована. Не корчи гримасу при упоминании чести, Мариана. Для меня она важнее семьи. Я признаю, что клятва, которую ты дала, была дана при сомнительных обстоятельствах…

— Я думала, что спасаю тебе жизнь!

Он улыбается.

— Но на самом деле ты спасала свою жизнь. Ты доказывала свою преданность мне и свою ценность для организации. Ты зарабатывала свое место за столом.

Я начинаю понимать, к чему Рейнард клонит, и не могу отвести от него взгляд, лишившись дара речи и не в силах осознать истинный масштаб его плана. Но он аккуратно излагает мне всё, так что моему измученному мозгу не приходится напрягаться.

— Посторонним не разрешается вести дела с семьей, за исключением очень редких случаев, когда их преданность и ценность могут быть доказаны вне всяких сомнений. Когда ты повзрослела и я бесчисленное количество раз убедился в том, какая ты умная, как быстро ты учишься и справляешься со всеми задачами, которые я перед тобой ставлю, я решил, что пришло время проверить, можно ли тебе доверять. Не так, как воры или преступники доверяют друг другу, а доверять так, как доверяют члены семьи.

Доверие. Гребаное доверие. Я думаю, что, если я когда-нибудь снова услышу это слово, я сойду с ума.

Его тон становится чуть более мрачным, и он продолжает: — Но есть правила, которые регулируют подобные вещи. Даже я должен их соблюдать. Поэтому была принесена клятва, и твое имя было внесено в журнал. Теперь тебе осталось сделать только одно, чтобы закрыть журнал, удовлетворить смотрителя и должным образом присоединиться к семье. Только кровью можно заплатить за кровь.

Когда я просто смотрю на Рейнарда, он говорит: — Тебе нужно убить своего американца.

У меня отвисает челюсть. Краска отхлынула от моего лица, вся до последней капли.

Капо усмехается.

— Боже, ты только посмотри на нее. Она этого не ожидала.

— Докажи мне свою преданность, — шепчет Рейнард, его взгляд гипнотизирует, — и унаследуй империю.

— Ты сумасшедший, — шепчу я.

Он взмахивает рукой.

— Вряд ли. Я бизнесмен. Ты знаешь меня, Мариана. Это я.

Я огрызаюсь: — Да, я тебя знаю! И ты всего лишь сутенер, лжец и презренный кусок дерьма!

Он шагает ко мне. Прежде чем я успеваю поднять руку, чтобы защититься, он сильно бьет меня по лицу.

Это происходит так внезапно и резко, что я теряю равновесие и падаю на задницу, а из моих легких выбивает весь воздух. В шоке я подношу пальцы к носу. Они в крови.

Нависнув надо мной с красным лицом и диким взглядом, Рейнард гремит: — Прояви хоть немного уважения к своему отцу!

Стоящий позади него Капо возбуждается, видя, как я лежу на полу, истекая кровью. Он запускает руку между ног и ласкает себя, поглаживая растущую эрекцию через брюки.

Что-то внутри меня обрывается.

Я чувствую, как это происходит, словно разматывается и высвобождается веревка, словно катушка внезапно перестает наматывать нить. В одно мгновение я становлюсь пустой и бесчувственной, как робот без сердца и души, без прошлого и будущего, без надежды, любви и страха. Я смотрю в лицо Рейнарду, чувствуя себя спокойной, как утро.

— Я буду относиться к тебе с тем же уважением, с каким ты относился к моей сестре, папа.

Я сжимаю в руке пистолет, спрятанный за поясом джинсов, в области поясницы, под толстовкой, который стащила у наемника в самолете, когда он заставил меня прижаться к нему, и теперь направляю его в грудь человека, который научил меня мастерски воровать вещи прямо у людей так, что они этого даже не заметят.

Капо кричит: — Нет! — и бросается на меня.

Без малейших колебаний я нажимаю на курок.