Порочные намерения

Глава ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

Райан

Два месяца спустя

— Скажи мне, что ты хотя бы ешь. В последний раз, когда я видел тебя в Skype, ты выглядел как пациент после химиотерапии.

— Господи, Коннор, ты говоришь как моя бабушка. И, кстати, это не комплимент. Эта женщина была огромной занозой в заднице.

Его ответ по телефону звучит грубо.

— Брат, скажи мне, что ты ешь, чтобы мне не пришлось просить свою жену взломать дорожные камеры в Париже, чтобы раздобыть для меня гребаные доказательства!

Мои губы приподнимаются в самом близком подобии улыбки, на которое я сейчас способен. Только сегодня утром я практиковал это перед зеркалом в ванной моего отеля, осознавая, что люди начали с опаской переходить улицу, когда увидели, что я иду к ним.

Я уверен, что это из-за безумного взгляда в моих глазах, но, возможно, из-за растрепанных волос и жидкой бороды. Я начинаю выглядеть как близнец Армина. Всё, чего мне не хватает, — это коврика, приклеенного к моей спине, и я буду готов.

— Я ем. Прямо сейчас, и это должно тебя радовать.

— Я тебе не верю.

Я вздыхаю, качая головой. Он хуже, чем моя бабушка.

— Вот, послушай. — Я перегибаюсь через стол и запихиваю в рот еще один большой ломоть деревенского хлеба, намазанного утиным конфи, жуя в телефон так громко, как только возможно для человека.

Коровы едят тише. Чемпионы по поеданию пирогов ведут себя тише. Я чавкаю, как свинья у кормушки.

Несколько человек за соседними столиками оборачиваются и бросают на меня возмущенные взгляды, как будто я оскорбил их предков своим отвратительным жеванием, но после четырех недель во Франции я к этому привык. И игнорирую их.

— Хорошо, — неохотно соглашается Коннор. — Я не совсем уверен, что у тебя во рту еда, а не дерущиеся живые осьминог и барракуда, но это звучит достаточно отвратительно, чтобы я пока оставил это в покое. Двигаемся дальше.

Я сглатываю, выпиваю шампанского, откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза. Еда уже не кажется мне такой вкусной, даже это безумно дорогое блюдо, которое я сейчас ем, но я всё еще могу наслаждаться теплом солнечных лучей на своей коже.

Каждый раз, когда я закрываю глаза и поднимаю лицо к солнцу, Мариана рядом, улыбается своей ангельской улыбкой, и, хотя это чертовски больно, я делаю это при каждом удобном случае.

— Двигаемся дальше, — соглашаюсь я.

Коннор на мгновение колеблется.

— Сегодня звонил Карпов.

Это меня совсем не волнует.

— Я гадал, когда это произойдет.

— Да, он, э-э… немного взволнован.

— Просто скажи ему, братан. Скажи ему, что его большой голубой бриллиант находится на дне гребаной Адриатики.

— Нет, — резко отвечает он. — Если я скажу ему это, ты останешься без головы в течение двадцати четырех часов. Я знаю, ты не слишком часто ею пользуешься, но всё же. Это твоя голова. Она тебе нужна.

Я не согласен. Головы предназначены для людей с работающими мозгами. Всё, что у меня внутри черепа, — это большой заплесневелый кусок моцареллы.

— Я позвоню ему и дам координаты, где затонула яхта. Он может заняться глубоководным плаванием.

— Это не смешно.

— Это была не шутка.

Телефон издает рычание, которым мог бы гордиться гризли.

— Теперь у тебя есть желание умереть, не так ли?

Когда я слишком долго медлю с ответом, Коннор чертыхается.

— Мне стоит беспокоиться из-за этого? Я имею в виду, стоит ли мне беспокоиться больше, чем я уже беспокоюсь? Тебе нужно, чтобы я приехал? Потому что я сяду в самолет, как только ты скажешь…

— Как я уже говорил тебе, когда брал отпуск, мне просто нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями, — тихо говорю я.

Я почти уверен, что Коннор так же, как и я, сомневается в том, что я смогу привести свои мысли в порядок, но пока мы притворяемся. Притворяемся, что я не совсем безнадежен и бесполезен, что однажды я смогу вернуться к работе.

Я не могу представить, что когда-нибудь буду делать что-то еще, кроме как сидеть здесь, за столиком в причудливом патио ресторана L'Ami Louis, в пятнистой тени деревьев, и есть то, что мы с Марианой должны были есть вместе. Я в Париже уже месяц и каждый вечер провожу здесь, тратя свои сбережения, теряя остатки рассудка и впустую тратя время.

Мне больше нечем заняться.

Даже если бы было, я бы не хотел оказаться где-то еще. В глубине души я всё еще надеюсь, что однажды ночью она придет, сядет рядом со мной, и мы продолжим с того места, на котором остановились, как будто последних двух месяцев и не было.

Как будто я не превратился в развалину. В зомби из «Ходячих мертвецов» больше жизни, чем во мне. Я видел мумии в лучшей форме.

Если бы только я приземлился на нужной яхте.

«Если бы только» теперь мой лучший друг. Мы проводим много времени вместе, избивая друг друга.

Коннор вздыхает. Я представляю, как он сидит за своим большим черным столом, проводя рукой по своей большой квадратной голове.

— Хорошо. Не торопись. Но и не тяни до бесконечности, брат. В какой-то момент ты мне понадобишься. Хотя бы для того, чтобы разрядить обстановку.

Я снова пытаюсь изобразить свою фальшивую улыбку. Она мне не идет, поэтому я опускаю ее.

— Ты видел окончательный отчет полиции о причинах взрыва? — спрашиваю я, наливая себе ещё выпить.

— Да, — говорит Коннор. — Утечка топлива в трюме произошла из-за двигателей.

— И вторичным взрывом, причинившим наибольший ущерб, были ракеты, взорвавшиеся от высокой температуры пожара.

— Гребаные зенитные ракеты на яхте, — бормочет Коннор.

— Очевидно, на этих мегаяхтах это не такая уж редкость. У Армина они тоже есть.

— У твоего приятеля, звезды Instagram? Какого хрена они должны быть у него?

— Потому что у него слишком много денег и он помешан на вещах, которые взрывают другие вещи. И на тех, которые быстро ездят. И на сиськах.

Коннор усмехается.

— Да, я заглянул на его сайт. Этот чувак воплощает эротическую мечту каждого подростка. Его отец — какой-то медиа-миллиардер?

— Телекоммуникации и кабельное телевидение. Они опутали проводами всю Европу.

Мы с Армином поддерживали связь. Он всё уговаривает меня отправиться с ним в Монако, говорит, что там меня будет много чем отвлекать, но я не в настроении для таких отвлекающих факторов, как плейбои-миллионеры.

Мы с Коннором болтаем еще несколько минут. Ни один из нас не упоминает ту часть отчета, где говорится о человеческих останках, извлеченных из-под обломков яхты. Точнее, о фрагментах человеческих останков. Они были настолько сильно обуглены и раздроблены, что судебно-медицинские антропологи смогли идентифицировать только осколок бедренной кости мужчины европеоидной расы в возрасте около шестидесяти лет.

Это должен был быть Рейнард, учитывая его возраст и то, что он бесследно исчез после телефонного разговора с Марианной. Должно быть, он тоже был на яхте — верная приманка Морено, чтобы заманить ее туда.

От Марианы и Морено не осталось и следа. Один из моих постоянных кошмаров сейчас — это морские существа, жующие поджаренные части тел.

Но океан огромен. Я готовлюсь к тому дню, когда прочту в газете, что на каком-нибудь отдаленном итальянском пляже выбросило на берег части женского скелета.

По крайней мере, тогда у меня будет хоть что-то. У меня даже нет ее фотографии. У меня не осталось ничего, кроме воспоминаний и дыры в груди размером с танк.

— Еще бутылку, сэр?

Официантка подходит к столику, держа в руках мою вторую пустую бутылку из-под шампанского.

На самом деле я ненавижу это блюдо, но Мариана сказала, что мы его попробуем, когда приедем сюда, так что я его съем.

Когда я киваю, официантка уходит, не сказав ни слова и не взмахнув ресницами. Она знает, что я только начал. Все официанты теперь меня знают и понимают, что нужно посадить меня в такси и назвать водителю название моего отеля, когда я уже не смогу идти.

Я даю хорошие чаевые, так что никто не жалуется.

— Ладно, брат, мне пора, — говорю я Коннору, щурясь на заходящее солнце. Великолепный день, теплый и ясный, в воздухе чувствуется свежесть. Листья на деревьях начинают приобретать бронзово-золотой оттенок. Вдалеке Эйфелева башня сверкает, как драгоценный камень.

— Опять напьешься? — спрашивает Коннор.

— Да, бабушка, опять напьюсь.

— Я беспокоюсь о твоей печени.

— Ты обо всём беспокоишься. Прекрати. Я большой мальчик.

Наступает напряженная пауза.

— Ты мой лучший друг. Ты мой брат. И я люблю тебя, чувак. Не забывай об этом, ладно?

Я люблю тебя. Три слова, которые мы с Марианной никогда не говорили друг другу. Три слова, которые я никогда больше не смогу услышать без того, чтобы меня не захлестнули боль и сожаление.

— Ага, — говорю я, чувствуя, как сдавливает горло. — Позвоню тебе позже.

Я вешаю трубку, не попрощавшись, потому что знаю, что мой голос дрогнет. Коннор и так уже достаточно обеспокоен.

Возвращается официантка. Она ставит на стол передо мной большой стакан молока и поворачивается, чтобы уйти.

— Подождите. — Я указываю на стакан. — Я это не заказывал.

Она пожимает плечами.

— Мне сказали принести это.

Она уходит, не оглядываясь, оставляя меня в пьянящем тумане от шампанского. Я оглядываю все столики поблизости, гадая, кто из этих придурков решил, что я слишком много выпил и мне пора переходить на молоко, но никто не обращает на меня внимания.

Затем легкий ветерок шевелит листья деревьев, затеняющих внутренний дворик, и луч света падает на стекло таким образом, что освещает его сзади.

Я никогда раньше не видел, чтобы молоко искрилось. Радужные призмы танцуют на белой скатерти, прежде чем исчезнуть, когда ветер снова колышет листья.

Какого хрена?

Я подношу стакан ближе и опускаю в него палец. Я не могу достать до самого дна, поэтому беру ложку и опускаю ее в стакан. Она ударяется обо что-то твердое.

На дне стакана что-то есть.

Что-то, что сверкает.

Я вскакиваю со стула так резко, что он с грохотом опрокидывается назад. Не обращая внимания на вздохи и неодобрительное бормотание, возникающие вокруг меня, я смотрю на стакан молока так, словно это бомба. Как будто она может взорваться в любую секунду, точно так же как мое сердце может взорваться в моей груди.

Дрожащей рукой я протягиваю руку и опрокидываю стакан.

Молоко выливается, растекается по белому льняному полотну, скапливается вокруг моей тарелки и стекает по краю стола, пока стакан не пустеет. Остается только большой кусок голубого льда.

Это бриллиант Хоупа.

— Мариана! — кричу я во всю силу своих легких, описывая дикий круг, шатаясь, руки слабеют, пока я ищу ее, пытаюсь хоть мельком увидеть. — Ангел!

Все в ресторане замолчали и уставились на меня. Слышен только шум машин на улице за патио и тихий шелест ветра в кронах деревьев.

Я хватаю бриллиант и бегу в ресторан, расталкивая всех на своем пути. Раздаются крики, проклятия, звон тарелок об пол. Когда я вижу, как моя официантка принимает заказ у пожилой пары за столиком у окна, я бросаюсь к ней, как паломник в конце тысячемильного путешествия по пустыне, когда он впервые видит святой город.

— Где он? Человек, который заказывал молоко! Кто он такой и куда ПОШЕЛ? Я так сильно сжимаю ее руку, что она издает короткий крик паники.

— Я не знаю! Я не видела, кто это заказывал! Мой менеджер сказал мне…

Она кивает в сторону приземистого черноволосого мужчины с крючковатым носом, который идет к нам из кухни. Он явно не в восторге от меня.

— Месье! — кричит он, грозя пальцем, под пристальными взглядами всех посетителей ресторана. — Месье, с нас хватит! Убирайтесь! Я больше не буду терпеть такое…

Я хватаю его за лацканы пиджака и притягиваю к себе так, что мы оказываемся нос к носу. Затем я рявкаю ему в лицо: — КТО ЗАКАЗАЛ ЭТОТ ГРЕБАНЫЙ СТАКАН МОЛОКА?

Он моргает один раз, испуганно выдыхая, затем выпаливает: — Женщина, женщина в черной вуали. Она вошла, заказала молоко и сказала, чтобы я принес его к вашему столику, она сказала, что вы поймете, что это значит, и дала мне чаевые в сто евро…

Я трясу его так сильно, что его глаза начинают бегать по глазницам, как шарики. В моих венах пульсирует ритм женщина, женщина, женщина.

— КУДА ОНА ПОШЛА?

Менеджер указывает на входную дверь.

— О-она исчезла! Я больше ничего не знаю! Больше она ничего не сказала!

Я отталкиваю его и выбегаю за дверь. На тротуаре я поворачиваюсь во все стороны, отчаянно пытаясь разглядеть хоть что-то черное. Всё вокруг кружится, и я ничего не вижу. Мое сердце — как петарда, пульс — как лесной пожар, а кожа покрывается мурашками от электричества.

Затем, за углом здания в полуквартале от нас, я вижу что-то темное, вздымающееся и хлопающее, как парус на ветру, прежде чем исчезнуть из виду.

Край длинной черной вуали.

Я бегу быстрее, чем когда-либо в жизни. Я — молния, с треском проносящаяся над тротуаром. Я — сверхзвуковая волна.

Я Лазарь, воскресший из мертвых.

Когда я, запыхавшись, сворачиваю за угол, то вижу вдалеке на многолюдной улице фигуру, закутанную в черное. Фигура идет быстрым шагом, глядя прямо перед собой, ее походка целеустремленная, она лавирует между прогуливающимися пешеходами и сворачивает в переулок как раз в тот момент, когда я начинаю бежать.

Добравшись до переулка, я обнаруживаю, что он пуст, если не считать пары зловонных мусорных контейнеров и разбросанного мусора. Окна в высоких кирпичных зданиях по обеим сторонам смотрят на меня пустыми глазницами. Одинокий голубь клюет землю, в панике хлопая крыльями, когда я проношусь мимо него с криком отчаяния.

Но в спешке я кое-что упустил. В середине переулка есть дверь, приоткрытая настолько, что свет изнутри падает на булыжники манящим желтым пятном.

Мое сердце колотится где-то в горле, я медленно отступаю и толкаю дверь.

Я вхожу в художественную галерею. Здесь светло и просторно, повсюду стильные пары, которые общаются и пьют шардоне. Я словно во сне прохожу по залу, в ужасе глядя на все эти яркие картины в рамах, висящие на белоснежных стенах.

На каждой картине изображена стрекоза.

— Мистер Маклин? Простите, сэр, вы Райан Маклин?

Я поворачиваюсь на голос. Это женщина, которую я никогда раньше не видел, элегантная рыжеволосая в сшитом на заказ костюме цвета слоновой кости. Она очень красива, с молочно-бледной кожей и загадочными глазами, ее огненные волосы собраны в низкий шиньон. Она улыбается мне, ожидая ответа.

— Да, — говорю я хрипло, обретая дар речи. — Я Райан Маклин. А вы кто?

— Женевьева, — отвечает она, как будто это имя должно что-то значить для меня.

Я сглатываю, пытаясь сохранить самообладание, когда внутри меня воют волки и бушуют ураганы.

— Где она? Где Мариана?

Улыбка Женевьевы становится шире.

— Извините, я не знаю никого с таким именем. Но мне было поручено передать вам это.

Она протягивает мне сложенный листок бумаги. Я беру его, моя рука дрожит как осиновый лист.

— Удачи вам обоим, мистер Маклин, — тепло говорит Женевьева. — Она всегда была любимицей руководства.

Не говоря больше ни слова, рыжеволосая поворачивается и растворяется в толпе.

Я стою с запиской в руке, пока не осознаю, что привлекаю к себе множество любопытных взглядов. Тогда я разворачиваю листок и читаю слова, написанные аккуратным наклонным почерком.

Я представляю тебя там, среди финиковых пальм и женщин в чадрах. Представляю, как ты пробираешься в запертую комнату на рассвете, когда утренний призыв к молитве эхом разносится по пустой медине, а солнце уже припекает красные черепичные крыши.

Я мгновенно узнаю эти слова, потому что они мои собственные. И теперь я точно знаю, куда иду.

Я откидываю голову назад, закрываю глаза и делаю свой первый настоящий вдох за последние месяцы.