Порочные намерения

Глава СЕМЬ

Райан

Если она хочет жесткого секса, она его получит, и да поможет ей Бог, если она передумает.

Как только мой зверь вырвется на свободу, его уже ничто не остановит.

Мой поцелуй яростный. Ангелина отвечает мне с благодарностью, впиваясь ногтями мне в спину. Она — сочная, жаркая и атласная подо мной. У нее убийственные изгибы, миллион противоречий и стены такие толстые, что мужчине нужны взрывные заряды, чтобы увидеть ее настоящую улыбку.

Кто ты, Ангел?

Я откидываю ее голову назад и целую в шею. Она вскрикивает, когда я кусаю ее, и царапает ногтями мне спину.

Я рад, что она не видит моей улыбки.

Я переворачиваю ее на живот и грубо ставлю на колени, приподнимая ее прекрасную обнаженную попку. Затем кусаю и ее, потому что хотел сделать это с того самого момента, как увидел ее. Она стонет, уткнувшись лицом в одеяло.

Я шлепаю ее по заднице и рявкаю: — Тихо!

Ангелина рычит, как котенок, и это значит, что она хочет оторвать мне голову.

Я вытаскиваю бумажник из заднего кармана, нахожу презерватив и зубами вскрываю упаковку из фольги. Я надеваю его за считаные секунды. Хватаю ее за волосы и придерживаю рукой за бедро.

Затем, без лишних слов или какого-либо предупреждения, я погружаю свой твердый член в нее.

На этот раз она кричит гортанным голосом. Ее спина выгибается. Она сжимает руками одеяло и пытается оттолкнуть меня.

— Именно так, милая, — отвечаю я хриплым голосом. — Потрахай себя моим членом.

Ангелина подчиняется без колебаний, отводя бедра назад, чтобы принять меня еще глубже внутрь. Мои яйца ударяются о ее гладкую киску. А моя рука сильнее сжимается в ее волосах.

Я даже джинсы не снял. И ботинки. И пистолет.

Я на небесах.

Снова шлепаю ее по заднице и мрачно смеюсь, когда она начинает ругаться. Отпечаток моей руки словно выжжен на ее коже. Рядом с маленькими вмятинами от моих зубов он выглядит как знак собственности.

Похоть и собственничество овладевают моим телом. Я хочу оставить на ней свои метки. Хочу, чтобы она помнила, кто был с ней, чувствовала боль от моей страсти. Завтра она увидит синяки на своей коже.

Я протягиваю руку и сжимаю ее набухший клитор, поглаживая его двумя пальцами. Она произносит мое имя, и я схожу с ума. Наклоняюсь над ней, обнимаю одной рукой за талию, упираюсь другой рукой в матрас и вхожу в нее снова и снова, рыча, как зверь.

Ей это чертовски нравится. Я знаю, потому что она мне сказала.

— Боже, да, Райан, так хорошо. Мне это нравится, так хорошо, пожалуйста, о боже, пожалуйста…

Я рычу на нее: — Кто тебе сказал, что ты можешь говорить, плохая девчонка? Кто?

Ангелина стонет и еще глубже зарывается лицом в одеяло.

Когда по ее прерывистым стонам я понимаю, что она на грани оргазма, я выхожу из нее и переворачиваю ее, чтобы она оказалась на спине, а ее лодыжки лежали у меня на плечах. Она не успевает отдышаться, как я снова вхожу в нее.

Ангелина выгибает спину и хватается за мои бицепсы, пока я безжалостно трахаю ее, давая ей именно то, что ей нужно.

Ее груди блестят от пота и подпрыгивают при каждом толчке. Ее губы приоткрыты, глаза закрыты, и она так прекрасна, что это как удар кинжалом в мое сердце.

— Пожалуйста, — умоляет она прерывистым шепотом. Я знаю, что она просит разрешения кончить.

Но я не в настроении быть щедрым. Я выпустил зверя на волю, и он говорит, что она может прийти, когда он будет готов.

Я замираю, и она стонет от разочарования.

— Еще один звук, и твоя задница станет ярко-красной и будет гореть.

Ангелина прикусывает пухлую нижнюю губу. Ее глаза распахиваются. Она смотрит на меня из-под опущенных век с таким видом, словно хочет перерезать мне горло.

— Я знаю, — бормочу я. — Ты думаешь, что ненавидишь меня. — Я протягиваю руку между нами и провожу большим пальцем по влажному, набухшему бугорку ее клитора. Она ахает, что заставляет меня победно улыбнуться. — Только это не так, Ангел. Совсем не так.

Она двигается, пытаясь прижаться к моему члену. Я слегка хлопаю ее по бедру в знак предупреждения. Ангелина бросает на меня взгляд, полный ярости, а я запрокидываю голову и смеюсь.

Затем опускаюсь на нее сверху, сгибая ее пополам. Положив ее икры себе на плечи, я проникаю глубоко в ее лоно, так глубоко, что она начинает задыхаться.

Глядя на нее сверху вниз, я отдаю ей приказ.

— Возьми каждый дюйм моего члена, и не смей кончать, пока я не разрешу тебе. Твой оргазм принадлежит мне, и, если ты кончишь раньше, чем я разрешу, ты об этом пожалеешь.

Ей нравится каждое слово, слетающее с моих губ, но ей все равно приходится стискивать зубы и хмуриться. Ангелина хотела, чтобы я был грубым, но сопротивляется, когда ее заставляют подчиняться. Она хочет этого, но только на своих условиях.

Что я прекрасно понимаю. Она львица. Ей нужен лев, но это не значит, что льва не будут царапать и кусать.

Я слегка отстраняюсь и вхожу в нее, и делаю это снова. И снова. И снова, пока она не начинает умолять.

— Лучше бы тебе этого не делать! — рычу я, чувствуя, как она сжимается вокруг моего члена. Ангелина в отчаянии кричит и бьет меня кулаками по плечам. Я смеюсь.

Она царапает ногтями мою грудь и кричит: — Еще раз засмеешься, и это будет твой последний смешок, самодовольный сукин сын!

Жжение от царапин на моей коже — ничто по сравнению с эйфорией, разливающейся в моей груди. Я вижу, что ей не нравится моя самодовольная ухмылка, потому что она дает мне пощечину.

Сильно.

Я смеюсь так громко, что, наверное, слышно в коридоре.

Ангелина пытается выбраться из-под меня, сопротивляясь и ругаясь, но всё это часть игры. Как только я наваливаюсь на нее всем весом и беру ее лицо в свои ладони, она замирает, тяжело дыша и глядя на меня с убийственным намерением в глазах.

— Обхвати меня ногами за спину, — говорю я, — и скажи, как сильно ты меня ненавидишь, пока я довожу тебя до оргазма.

Ее бедра сжимаются вокруг моей талии. Глаза горят.

— Я действительно ненавижу тебя.

Я изгибаю бедра, и ее ресницы трепещут.

— Да, — шепчет она.

Ее грудь прижата к моей груди. Наша кожа блестит от пота. Мы оба тяжело дышим. Наши сердца бьются в унисон, и электричество между нами сгущается в потрескивающий, опасный вихрь, похожий на воронку торнадо перед тем, как он коснется земли и уничтожит всё на своем пути.

Я целую ее, кусая губы. Затем чувствую вкус крови. Отчаянно желая освобождения, она всхлипывает у моих губ. Я знаю, что она больше не может сдерживаться.

— Да, Ангел, — шепчу я. — Сейчас.

Ее спина и шея выгибаются, а пальцы впиваются в мою задницу.

Затем, со стоном и дрожью, сотрясающей всё ее тело, она переходит грань, увлекая меня за собой, пока ее киска ритмично пульсирует вокруг моего члена.

Блядь. Блядь. Блядь.

Я понимаю, что постоянно повторяю это слово, но мои мысли бессвязны. У основания моего позвоночника собирается раскаленный добела шар энергии, который пульсирует, становясь всё горячее и нестабильнее с каждым вздохом. Удовольствие почти невыносимо. Это самая изысканная боль.

Затем Ангелина выкрикивает мое имя, и я теряю самообладание. Кусаю ее за плечо и кончаю так сильно, что в комнате темнеет.

Я падаю на нее сверху, на мгновение замираю, чтобы прийти в себя, затем снимаю брюки, ботинки и пистолет, пристегнутый к лодыжке, и начинаю всё сначала.

Ночью за окном непрерывно идет дождь. Поют сверчки. Квакают лягушки. Где-то вдалеке лает собака. Мы молча слушаем симфонию природы, пока пот стекает по нашим телам.

— Ты в порядке? — шепчу я ей в волосы.

Ангелина лежит на мне сверху, используя мое тело как подушку, ее голова уткнулась мне в шею. Она удовлетворенно вздыхает, кивает и прижимается ближе.

Последние десять минут я запускал пальцы в ее волосы, гладил руками ее кожу, запоминая каждый изгиб и плоскость ее тела, которые были в пределах досягаемости. Она такая приятная на ощупь: теплая, мягкая и женственная. Я бы хотел, чтобы она оставалась такой всегда.

— Кто знал, что мистер Хэппи окажется таким потрясающим негодяем? — сонно говорит Ангелина.

Я корчу гримасу.

— Мистер Хэппи? — с отвращением повторяю я.

— Да. Потому что ты такой сияющий, идеальный Золотой мальчик. Всегда улыбаешься, как будто тебе на все наплевать.

Она говорит обо мне так, будто я золотистый ретривер. Не знаю, смеяться мне или обижаться.

— Прости, Ангел, но, во-первых, мистер Хэппи — это то, как некоторые парни называют свой член. А во-вторых, это был не секс по принуждению. Это было…

Прежде чем я успеваю придумать что-нибудь, что могло бы точно описать сексуальную гимнастику, которой мы только что занимались, Ангелина прерывает меня.

— У парней есть названия для членов?

— Конечно. Ты же не думаешь, что мы оставим нашу самую ценную часть тела анонимной, не так ли?

Она поднимает голову и смотрит на меня. Ее глаза полны нежности.

— Должно быть, это американская черта, — говорит она, целуя меня в подбородок. — Вы все насмотрелись фильмов с Арнольдом Шварценеггером.

Я убираю прядь волос с ее щеки.

— От имени Арнольда Шварценеггера заявляю, что я оскорблен. Он ни разу не назвал свой член в фильме.

— Значит ты, очевидно, видел их все.

— Я не понимаю, какая связь между этими двумя вещами.

Ангелина улыбается.

— Это потому, что ты мужчина.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что у женщин нет названий для того, о чем нельзя говорить?

Она смеется, сотрясая нас и кровать.

— То, о чем нельзя говорить? Ты что, начитался викторианских романов?

Я поджимаю губы, изображая чопорную библиотекаршу.

— Я также увлекаюсь вышивкой и декупажем, дорогая.

— Конечно, — говорит она. — В перерывах между тренировками по стрельбе и установкой устройств безопасности в гостиничном номере.

— Я думал, мы решили не говорить о работе, Ангел, — бормочу я. Когда она испускает вздох, который звучит почти с сожалением, я добавляю: — Если только ты не готова рассказать мне, чем на самом деле зарабатываешь на жизнь.

— Mon Dieu, — бормочет она. — Не мог бы ты, пожалуйста, перестать быть таким наблюдательным?

Я усмехаюсь.

— Не будь милым и не будь наблюдательным. Тебе нужен бестолковый придурок, верно?

— С ним, как правило, намного легче обращаться, — ворчит она.

— Но он гораздо скучнее.

— И менее опасен.

Это заставляет меня замолчать. Когда я заговариваю, мой голос звучит хрипло.

— Я тебе ни в коем случае не угрожаю.

Ангелина поворачивает лицо к моей шее.

— Глупый мужчина, — шепчет она. — Ты самое опасное существо, с которым я сталкивалась за последние годы. А может, и за всю жизнь.

В груди нарастает давление. По телу разливается тепло. Я закрываю глаза и вдыхаю аромат ее волос, потому что могу, потому что она лежит обнаженная в моих объятиях, возможно, более обнаженная, чем с кем-либо другим.

Я чувствую себя привилегированным. И хочу большего.

— Значит, когда я навещу тебя в Париже…

Она тихо смеется.

— Ты невероятно упрямый.

— Как я уже говорил, когда я приеду к тебе в Париж, первое место, куда я хочу тебя отвести, — это бистро на улице Вертбуа с обветшалым декором XIX века, невероятно высокомерными официантами и неприлично огромными порциями, которые нельзя делить.

— L'Ami Louis, — говорит Ангелина, кивая. — Мне нравится это место. Утка-конфи может заставить тебя плакать¹⁰.

Я улыбаюсь, глядя в потолок. По тем же причинам, по которым я не верю, что она журналистка, я не верю, что она живет в Париже, но только тот, кто провел в этом городе много времени, мог бы так точно описать его. И ее парижский акцент, который проскальзывает лишь изредка.

Особенно когда выкрикивает мое имя, кончая.

Когда мой член возбуждается при этой мысли, Ангелина смеется.

— Ты в последнее время ел много устриц?

— Хмм? — Я отвлекся, поглаживая руками ее спину. Ее кожа гладкая, как стекло.

— Неважно. — Она резко меняет тему. — Мне интересно узнать о девушке, которая была с тобой у бассейна. Хуанита.

Я наклоняю голову на подушку, но не вижу выражения ее лица.

— А что насчет нее?

После долгого молчания она отвечает.

— Она напоминает мне кое-кого, кого я когда-то знала.

Я жду, но Ангелина молчит, и я решаю, что ничего не теряю, рассказывая ей историю Хуаниты. И, судя по странному тону в ее голосе, я мог бы получить какую-то ценную информацию.

— Она соседка Табби. Младшая из семи детей, которые до сих пор живут с родителями. Мать постоянно работает, отца нет. Табби как бы взяла ее под свод крыло. Хочешь верь, хочешь нет, но у них много общего.

— Потому что они оба вундеркинды.

Мое внутреннее чутье напрягается.

— Да… Но откуда ты могла это знать? Ты разговаривала с Табби всего около часа и даже не познакомилась с Хуанитой.

— Мне и не нужно было. Гении всегда излучают некую мрачность. Они не вписываются в систему, они знают, что не вписываются, и то, что они являются аутсайдерами по отношению к остальной части человечества, формирует их таким образом, что обычные люди не могут этого понять. Если знать, что искать, то всегда можно это увидеть.

Теперь я очарован.

— Каким образом?

Ангелина колеблется, размышляя.

— В основном это видно по глазам. Даже когда гении прямо перед тобой, кажется, что они далеко. Но еще возникает странное ощущение, что они… — Она пытается подобрать слово. — Другие. Почти как инопланетяне. Это заметно во всем, что они делают. Как только ты привыкаешь к этому, уже невозможно ошибиться. — Она тихо смеется. — Например, когда ты знаешь, что кто-то — убийца.

Теперь моя интуиция сходит с ума.

— Да неужели, — протягиваю я, стараясь говорить непринужденно. — Ты что, многих убийц повидала, Ангел?

Из-за того, что наши груди прижаты друг к другу, я чувствую, как ее сердцебиение удваивается в течение двух секунд.

Бинго.

Одним плавным движением я переворачиваю ее, перекидываю ногу через ее тело и беру ее лицо в ладони.

— Я обещал, что мы не будем говорить о работе сегодня, и я собираюсь сдержать свое слово. Но завтра будет другая история. Как только взойдет солнце, все ставки отменяются.

Ангелина сглатывает. В полумраке ее глаза блестят.

— Да, — шепчет она. — Как только взойдет солнце.

Я киваю.

— Но сейчас ты расскажешь мне побольше о Хуаните, пока я чего-нибудь выпью. У меня во рту пересохло.

Я нежно целую ее в губы.

— Почему ты так интересуешься Хуанитой?

Она выкатывается из-под меня, садится на край кровати и вытягивает руки над головой.

— Я же говорила тебе. Она напоминает мне кое-кого, кого я когда-то знала.

Я восхищаюсь тем, как ее длинные волосы струятся по спине, словно мазки красного дерева на золотом холсте ее кожи.

— Еще кое-что, о чем мы поговорим утром: кого напоминает.

Ангелина опускает руки и смотрит на меня через плечо. В ее глазах ничего не прочесть.

— Как скажешь, ковбой.

Она встает с кровати и направляется через комнату к маленькому холодильнику, стоящему под консолью рядом с телевизором. Я скрещиваю руки под головой и предаюсь чистому удовольствию наблюдать за движениями ее обнаженного тела. Поэзия.

Когда я говорю: — Ее похитили, — Ангелина оборачивается и смотрит на меня с ужасом. Она хватается за горло.

— Похитили! Кто?

— Психопат. Это долгая история.

Она начинает бледнеть.

— Этот шрам у нее на спине…

— Это длинная и неприятная история, — говорю я категорично.

Ангелина проводит рукой по лицу и тяжело выдыхает.

— О боже, бедная малышка.

В ее реакции было нечто большее, чем обычное человеческое сочувствие, вызванное ужасной историей о человеке, которого вы не знаете, но сегодня я не смогу это выяснить. Поэтому я просто добавляю это в список дел на завтра.

— В общем, мы с Коннором и командой выяснили, где она, вошли и забрали ее…

— Ты спас ее?

Глаза Ангелины широко распахнуты. Мы смотрим друг на друга с разных концов комнаты.

— Это то, что я делаю, Ангел, — тихо говорю я. — Это моя работа. Я нахожу людей.

По какой-то странной причине она выглядит так, словно ее вот-вот вырвет.

Она резко отворачивается и идет к холодильнику. Рывком открывает дверь, хватает бутылку апельсинового сока, захлопывает дверцу, яростно откручивает крышку и выпивает залпом половину бутылки, не переводя дыхания.

Я лежу неподвижно, давая ей возможность пережить этот новый приступ паники, потому что инстинктивно понимаю, что любое резкое движение заставит ее выбежать за дверь. Ангелина долго стоит ко мне спиной, пока наконец не переводит дух и не поворачивается с дрожащей улыбкой.

— Должно быть, это очень приятная работа.

— Почти такая же, как писать о путешествиях.

Она закрывает глаза.

— Извини, не смог удержаться. Иди сюда.

Ангелина задумчиво крутит бутылочку.

— Только если ты пообещаешь быть милым.

Я сажусь и улыбаюсь ей.

— Я буду таким милым, каким ты захочешь меня видеть. Ты же знаешь, я на это способен.

Привлекательный румянец заливает ее щеки.

Я протягиваю руку.

— Ангел. Иди сюда.

Она медленно приближается, продолжая вертеть в руках бутылку и настороженно глядя на меня, словно не до конца уверена, что я не наброшусь на нее в любой момент. Когда она оказывается достаточно близко, я протягиваю руку и хватаю ее за запястье. Я притягиваю ее к себе и прижимаюсь лицом к ее груди.

— Ты голодна? — бормочу я. — Я могу заказать доставку в номер.

— Чуть позже. — Она хлопает меня по плечу бутылкой. — У тебя, должно быть, обезвоживание.

— Вообще-то, да. Спасибо. Я забираю у нее бутылку и допиваю остальное содержимое. Оно холодное и восхитительно терпкое. Я ставлю пустую бутылку на прикроватный столик, ложусь на кровать и притягиваю ее к себе, потому что это мое новое любимое занятие в мире. Я обнимаю ее и вдыхаю свежий, перечный аромат ее кожи.

— Значит, ты спас Хуаниту, — говорит она, уткнувшись мне в шею. — И теперь она с тобой в отпуске?

— Они с Табби теперь неразлучны. О, я не упоминал, что Табиту мы тоже спасли. Они оба были у одного и того же психа.

Когда Ангелина поднимает голову и смотрит на меня, я пожимаю плечами.

— Как я уже сказал, долгая история. В результате всего этого они вдвоем каким-то образом убедили мать Хуаниты и психиатра, что для девочки было бы неплохо уехать в отпуск на некоторое время, и вот мы здесь. Одна большая, счастливая семья.

Мое левое ухо начинает гудеть, как это бывает на большой высоте, когда нужно прочистить ухо. Я двигаю челюстью, но безуспешно.

Почему у меня покалывает губы?

— Я завидую вашей счастливой семье, — мягко говорит Ангелина. Она нежно целует меня чуть ниже мочки уха. Ее голос понижается. — И я хочу, чтобы ты знал: это не входило в мои планы. Я не шутила, когда говорила, что не встречаюсь на одну ночь. Я никогда не смешиваю работу и удовольствие. Ну… до тебя.

Работу?

Кровать лениво покачивается, как будто мы плывем на лодке по волне.

Сердце колотится, я резко выпрямляюсь. Ангелина спрыгивает с меня и отступает, внимательно следя за моим лицом. Когда я пытаюсь встать, комната соскальзывает вбок. Я смотрю на пустую бутылку из-под апельсинового сока, ее маленькую сумочку на консоли над холодильником и с ужасом понимаю, что произошло.

— Ангел! Ты не могла!

— Прости меня, Райан. Мне очень, очень жаль.

Звучит так, будто она действительно так думает.

Я иду к ней, но через два шага равновесие подводит меня. Я спотыкаюсь и падаю на колено. Комната бешено вращается и начинает темнеть. Все становится размытым по краям. Нечетким. Внезапный горячий прилив гнева — единственное, что удерживает мои глаза открытыми.

— Что это? — требую я, злясь из-за того, что мои слова звучат невнятно.

— Это сильное, но не вредное средство, обещаю, — говорит Ангелина, заламывая руки. — Ты проснешься только с головной боль. Никаких долгосрочных последствий.

Собравшись с последними силами, я заставляю себя поднять голову. Фокусируюсь на ее лице. На ее прекрасном лживом лице.

— О, это будет иметь долгосрочные последствия, — рычу я, стиснув зубы в надвигающейся тьме. — И в следующий раз, когда я тебя увижу, женщина, я расскажу тебе об этом.

У нее хватает здравого смысла выглядеть испуганной.

Ее лицо — последнее, что я вижу, прежде чем комната погружается во тьму, и я падаю на пол без сознания.