Послесловие к приговору

СУД В СЕЛЕ ПАВЛОВКЕ

Он поместил жену в больницу и почувствовал, что стал ни от кого не зависим. Можно будет как следует выпить, и его никто не отругает. И не только сегодня, но и каждый день, пока домой не вернется Оксана. Стоя у гастронома, Иван Овчаров озирался по сторонам — нужна была компания.　

Вскоре увидел, что к магазину приближается Николай Саенко.　

— Землячок! — кинулся ему навстречу Овчаров. — Здорово!　

— Привет, — вскинул руку Саенко. — Куда и откуда?　

— Из больницы. У Оксаны сердце забарахлило…　

Разговаривая, они зашли в гастроном. Овчаров купил бутылку водки, Саенко взял хлеба и колбасы.　

— Нужен стакан, — сказал Овчаров.　

— Один момент, — подмигнул Саенко и двинулся к отделу «Соки — воды». — Клавочка, — наклонился он над прилавком, — ты с каждым днем хорошеешь…　

— Чего тебе? — спросила полногрудая женщина в халате с закатанными рукавами.　

— Тару…　

Клава дала стакан и приказала:　

— Не вернешь — больше не получишь!　

Они прошли за угол котельной, стали выпивать.　

— Как там в колхозе? — спросил Саенко.　

— Уборку зерновых, считай, закончили, — ответил Овчаров, жуя колбасу. Остались подсолнухи и кукуруза…　

— Ты теперь где?　

— Все там же, на комбайне.　

— А ты, Коля?　

— Детали собираю.　

— Где же?　

— На заводе «Автостекло». Слыхал?　

— А то как же… Знатный завод.　

— Как посмотреть…　

— Мало зарабатываешь?　

— А ты — много?　

— На семью вполне хватает… У нас в колхозе каждое семнадцатое число привозят деньги.　

— Привозят, говоришь?　

— Ну да.　

— Это мысль…　

— Что еще за мысль? Лучше выпьем, чтоб никаких соображений в голове.　

Они распили бутылку, и Овчаров сбегал за другой. Беседа продолжалась. Мужчины сидели под сеткой забора, отгораживавшего школьный спортивный городок. Но в городке было пусто — в школе занятия еще не начались.　

— Говоришь, каждое семнадцатое?　

— Да, а что?　

— И сразу всему колхозу выдают?　

— Где ж успеть. Немного повыдают, а потом назавтра переносят.　

— А денежки — в кассе?　

— А где же им быть?　

— И сторож есть?　

— Ха-ха-ха… Сторож!.. Он спит, как сурок.　

— И касса на месте?　

— А кто же ее возьмет?　

— Ну, к примеру, мы с тобой.　

— Ты шутишь?　

— А если бы серьезно, так что?　

Иван Овчаров повертел стакан в руках.　

— Вдвоем сейф не унесешь — он тяжелый…　

— Найдем третьего.　

Вечером Овчаров ехал в автобусе домой, и его голова металась взад-вперед. Хотя он был сильно пьян и не совсем ясно отдавал себе отчет, где он и что с ним, разговор около котельной крепко засел в памяти.　

Трезвый, сидя за штурвалом комбайна, Иван Овчаров то и дело вспоминал вчерашнюю встречу со школьным товарищем. И думал, что семнадцатое число не за горами, какие-то две недели остались… Неужто можно забраться в кассу? А почему бы и нет? Снять решетку, вытащить через окно сейф, открыть дверку, деньги — за пазуху, и — гуляй, пей, развлекайся… Но ведь нехорошо воровать, мерзко…　

Он старался забыть свой разговор с Николаем Саенко и, на удивление всем, по вечерам появлялся в клубе совершенно трезвым. «Могу, значит, взять себя в руки, — рассуждал Овчаров. — И Оксаны нет дома, и пилить меня некому, а я вот, как новая копейка».　

Но стоило в один из вечеров приехать к нему Саенко, как все обеты и зароки, данные самому себе, развеялись как дым. В тот вечер Овчаров напился. Утром не вышел на работу, лежал на кровати и курил.　

Многого из того, о чем они толковали с Николаем, он не помнил. Но то, что состоялся сговор, — это осталось в памяти. Они детально обсудили план кражи, условились о времени и месте сбора.　

На небе не было ни одной звезды, когда Овчаров встретился с Николаем Саенко и его приятелем.　

— Дима Качаев, — представил незнакомца Саенко.　

— Пошли, — хрипло скомандовал тот.　

— Рано, — не согласился Саенко.　

«Как волки, — подумал Иван Овчаров, — и я с ними…» — Его била нервная дрожь.　

— У меня тут есть, — Саенко из-под полы достал пол-литра и протянул Овчарову, — глотни…　

Водка взбодрила Овчарова, и все его сомнения и страхи рассеялись.　

Стояла темная ночь. Нигде ни души. У входа в правление, словно часовые, чернели тополя. Овчаров взбежал на крыльцо, дернул дверь, прислушался.　

— Можно приступать, — сказал он, возвратившись к своим приятелям, стоявшим в тени деревьев. — Дядя Вася дрыхнет…　

Они обошли продолговатое кирпичное здание с тыльной стороны. Саенко открыл чемодан, достал два гвоздодера. С их помощью вынули оконную раму, сняли решетку.　

— А теперь за мной, — сказал Овчаров и первым перемахнул через подоконник. За ним последовали Саенко и Дмитрий. В углу небольшого квадратного помещения белел сейф. Овчаров дернул ручку, а Дмитрий попытался поддеть дверку гвоздодером — ничего не получилось.　

Они вытащили сейф через окно, отнесли его в огороды. Но извлечь из него деньги оказалось непросто.　

— Надо поискать транспорт, — предложил Саенко. — Рядом гараж, айда, ребята!..　

Все трое пошли в гараж, сняли ворота. Овчаров попытался завести «Москвича», но сделать это ему не удалось.　

— Вот черт! — выругался Дмитрий. — И деньги есть, а взять их нельзя… Неужели уйдем ни с чем?　

— Помолчи! — сердито оборвал его Саенко. — Берите ломы, монтировки, и за мной!　

На этот раз дверка сейфа дрогнула и открылась. Саенко и Дмитрий, толкая друг друга, запустили руки в тесное нутро сейфа и выгребли оттуда пачки денег в банковской упаковке. Они торопливо прятали их в карманы и за пазуху.　

Иван Овчаров стоял рядом. Хмель выветрился, и ему было дико и жутко смотреть на все это. «Зачем я только связался с ними», — тоскливо думал он, понимая, что уже ничего нельзя изменить.　

— На, держи! — обратился к нему Саенко и сунул в руки пачку денег. — Потом получишь остальное.　

Двое скрылись в темноте, а Иван Овчаров постоял у разбитого сейфа и устало побрел домой.　

Теперь Овчаров и капли хмельного не брал в рот. Он ходил трезвый, и каждый взгляд повергал его в трепет.　

Около правления собралась большая толпа. Овчаров знал, что там есть и те, кто не успел получить денег, и не решался к ним подойти.　

Вскоре его снова навестил Саенко. Приятели пили целую ночь, а наутро, уходя, гость приказал:　

— Если что — язык держи за зубами. Иначе… И учти — я не шучу!　

Николай Саенко жил с матерью и в такую рань — в пять часов утра — домой не пошел. У него в чемодане лежали пятнадцать тысяч, и нужно было поскорее избавиться от них. Дмитрий Качаев получил такую же долю и укатил в Дзержинск, к родителям.　

Саенко огородами прокрался во двор Анны Панасенко. В сарае нашел лопату, вырыл небольшую ямку, завернул тринадцать тысяч в целлофан, уложил их на дно и присыпал стружкой, а сверху землей. Целый час провозился, чтобы замаскировать тайник, и остался доволен — ничто не напоминало, что в сарае кто-то копал землю.　

Услышав, что в доме проснулись, Саенко постучал в дверь.　

— Это я, — сказал он. — Открой, Аня…　

— Что так рано?　

— В ночную работал. А дома разве поспишь? Мать — неспокойный человек…　

— Я ухожу на работу, Света — в детсад… Так что отоспишься.　

Саенко больше года назад предлагал Анне Панасенко оформить их отношения, но женщина почему-то медлила. Ей было не по душе пристрастие Николая к спиртному, да и разговоры о том, что вскоре у него будет много денег и они укатят на все лето в Сочи, настораживали.　

И теперешний утренний визит обеспокоил Анну. Никогда раньше Николай не работал в ночь, даже разговора об этом не было. Но она не стала уточнять и решила выяснить подробности после того, как вернется домой.　

Однако вечером Николай не появился. Пришел он через четыре дня весь измятый, с опухшим лицом и красными глазами. Протянул сверток.　

— Это тебе, Аннушка. Подарок.　

— С чего вдруг?　

— Чтоб меньше ругала меня. Я с друзьями встречался и, кажется, перебрал…　

— В последний раз говорю тебе: если будешь пить — забудь дорогу ко мне… И никакие подарки не помогут!　

— Даю слово, — он выпятил грудь, стукнул по ней кулаком. — Буду паинькой…　

— Я хотела у тебя спросить, чего это ты в сарай заходил в то утро, когда с ночной шел, помнишь?　

— Чего-то не помню я…　

— Сама видела, как ты из сарая выходил.　

— А-а-а… — протянул Саенко, потирая лоб. — Хотел поспать на сене, но под утро стало холодно.　

Анна ничего особенного не заподозрила, спросила его просто так.　

Но вечером картина стала проясняться. Приехали два работника милиции и задержали Саенко.　

— Что случилось? — спрашивала Анна то милиционеров, то Саенко. — С кем-нибудь подрался? Или залез куда-нибудь?　

— Простое недоразумение, — отвечал Саенко, как можно спокойнее.　

Однако Анна чувствовала: случилось что-то серьезное. Она всю ночь не сомкнула глаз, а утром отправилась в милицию и рассказала дежурному о своих подозрениях, попросила проверить сарай, куда заходил Саенко. Дежурный составил протокол и позвонил следователю.　

Молоденький лейтенант без особого труда нашел закопанные деньги.　

— Из тридцати тринадцать тысяч есть, — радостно констатировал он.　

— Больше, — сказала Анна, пошла в дом и вынесла подаренный ей отрез на платье.　

В клубе было почти все население Павловки. Не пришли лишь больные да те, кто дежурил на фермах. Люди хотели не только увидеть преступников, поднявших руку на их трудовую копейку, но и понять, почему могло случиться такое.　

Иван Овчаров сидел на самом краю сцены, опустив голову. Стыд сжигал его, и не было сил взглянуть на колхозников в зале, встретиться взглядом с теми, с кем бок о бок прожил все свои тридцать лет. Но сидеть вот так, потупив голову, ему не дадут. Надо будет встать, что уже само по себе трудно, а потом рассказывать, или, как это называется в суде, давать показания. Когда их везли на суд, Саенко ему шептал: «Держись, Коля, и нас оправдают». «Тебя же Анна уличает», — напоминал он. «С ней поговорит кое-кто, и она откажется…» Но разве только Анна?.. А свои, сельские свидетели? Они молчать не будут! Ведь подсказали же колхозники, где искать воров. Его видели с Николаем Саенко, и всю их троицу заприметили.　

Овчаров заставил себя чуть повернуть голову и встретился взглядом с собственной женой. «И Оксана здесь!» — ахнул он. Сидел теперь онемевший, опустошенный.　

Судья Елена Романовна, блондинка с усталым лицом, читала обвинительное заключение. Слова она произносила отчетливо, и они возвращали Ивана Овчарова к действительности.　

«Подсудимый Овчаров виновным себя не признал, — читала судья, — и пояснил, что он денег из сейфа колхозной кассы не похищал. Однако его виновность полностью доказана…»　

«Конечно, доказана, — думал Овчаров, — и сколько ни выкручивайся — ничего не выйдет».　

Елена Романовна тем временем закончила читать и, обращаясь к Саенко, спросила:　

— Вы признаете себя виновным?　

— Нет, — с вызовом ответил тот.　

Не признавал своей вины и другой подсудимый, Дмитрий Качаев.　

Овчаров лихорадочно соображал: что ответить?　

— Мы слушаем, вас, подсудимый, — напомнила судья.　

— Не признаю.　

Зал ответил ему глухим ропотом. Никто не сомневался в том, что Иван Овчаров похитил колхозные деньги. В селе и без материалов следствия знали обо всех подробностях. И вдруг — «не признаю…»　

Первым давал показания Саенко. Он не отрицал, что был в Павловке у Ивана Овчарова сначала один, а потом со своим другом Дмитрием.　

— Что же здесь такого, если я приехал в родное село к школьному товарищу! — воскликнул он.　

Опровергать показания Анны куда сложнее, и Саенко избрал другую тактику.　

— То, что Анна Панасенко видела меня в сарае, а потом там нашли деньги, — все это против меня, — рассудительно говорил он. — Но, граждане судьи, прошу взять во внимание самую суть: ведь Анна не видела, кто спрятал у нее деньги… А насчет подарка я не отказываюсь. Я купил отрез на платье своей будущей жене.　

Во время перерыва Саенко подмигнул Овчарову и шепотом спросил:　

— Ну как?　

Иван Овчаров ничего не ответил. Ему противно было видеть прыщеватое и нахальное лицо своего приятеля. Около двух месяцев он не общался с ним и был доволен, а теперь надо сидеть на виду у всех и подпевать этому ворюге. Не услышав ответа, Саенко злобно глянул на него:　

— Не вздумай «колоться»!　

Ни на кого не глядя, Иван Овчаров невнятно бубнил свои показания. Он подтвердил все то, о чем говорил Саенко. На вопросы прокурора, народных заседателей, адвокатов и председательствующей отвечал путанно, ссылаясь на забывчивость. Вид у него был жалкий и подавленный.　

Рядом с прокурором за полированным столиком сидел белый как лунь Григорий Свиридович Павловский. В начале процесса он не проявлял активности, только делал какие-то пометки в своем блокноте.　

— Разрешите несколько вопросов к Ивану? — обратился Павловский к судье.　

Это неофициальное обращение «Иван» не совсем понравилось Елене Романовне, но она промолчала: общественный обвинитель ведь не знает всех правил судебной процедуры, и ему простительна некоторая фамильярность.　

— Вот ты говоришь, Ваня, что в ночь, когда было совершено воровство, ты был дома. Но это не так. К тебе приходила Рая Муренко в десять часов вечера, а дома — никого… Об этом все село знает.　

— Может быть, я вышел на улицу.　

— Рая ждала тебя с полчаса, но ты не появлялся.　

— Я не помню, когда пришел домой.　

— Ладно, — прихлопнул ладонью по столу Павловский. — Но что ты делал в балке на краю села в двенадцать ночи?　

— Я там не был.　

— Нет, был. Саня Приходько ехал на «газике» из города и осветил тебя фарами.　

— Он мог ошибиться.　

— Кто? Саня? Первый охотник у нас в селе, он всех зайцев за полверсты узнает.　

В зале послышался смех. Судья постучала авторучкой о графин, призывая публику к тишине.　

— А теперь скажи, Ваня, откуда ты шел домой в четыре часа утра? — продолжал задавать вопросы Павловский.　

— В это время я спал.　

— Зато дед Кирилла не спал — у него астма, вышел на воздух и видел, как ты шел домой со стороны правления колхоза. Как ты объяснишь это, Ваня?　

— Не знаю, Григорий Свиридович… Ничего не знаю.　

— А знаешь ли ты, что народ, который собрался в клубе, ждет от тебя правды? Я тебя на комбайнера выучил и помню, что ты, пока не пристрастился к водке, хорошим парнем был…　

— Я должен подумать, — пролепетал Овчаров.　

— Чего думать, — раздался голос из зала. — Говори, как было…　

Он знал, чей это голос — его напарника Семена Лозового. Сколько раз он приходил ему на выручку в поле! Не ней, Иван, к добру это не приведет, бывало, говорил. Как в воду глядел — пьянство привело к позору и бесчестью. Куда ни крути штурвал, а Семен прав — надо рассказать все, как было. Иначе нет ему обратно дороги в свое село.　

— Ладно, Семен, все расскажу…　

После того, как Иван Овчаров сознался, Саенко, всегда напористый и изворотливый, вдруг потерял дар речи. Он лихорадочно прикидывал, как повести себя дальше. Запираться и по-прежнему все отрицать? Это будет выглядеть глупо. Упорством, пусть даже бычьим, не побороть очевидных фактов. И Саенко дрогнул.　

— Так все и происходило… — еле слышно произнес он и сел. И впервые задумался над тем, правильно ли он поступал, призвав себе в сообщники ложь и обман, чтобы спасти свою шкуру. Не лучше ли попытаться стать похожим на бывших односельчан, что с презрением смотрят на него из зала? И если сильно постараться, разве нельзя через годы быть таким же, как Павловский — уважаемым и солидным, к слову которого прислушиваются и суд, и люди.　

— Случаи пьянства у нас в селе, к сожалению, не единичны, — говорил он в своей речи. — И нам надо принять серьезные меры, чтобы изжить их…　

«И Павловский сделает то, что сказал», — думал Саенко. Ему припомнился один случай. Еще когда он жил в селе Павловке, то однажды никто не мог исправить насос, который выкачивал воду из подвала школы. Но пришел Павловский, повозился часок, и насос застучал. На радостях они с Иваном Овчаренко прыгали как оглашенные через водяную струю и, балуясь, брызгали друг на друга воду…　

О многом думал Николай Саенко, впервые за последние годы думал. Зато Дмитрий Качаев ни о чем подобном не размышлял. Он хотя и признался, что был в Павловке, но утверждал, что стоял в стороне в то время, как «брали кассу». Что ж, у него все впереди. Но рано или поздно задуматься над своей судьбой придется…　

Выездная сессия длилась два дня. Но она запомнилась и подсудимым и жителям села Павловки надолго.