Послесловие к приговору

ДУРНАЯ СЛАВА

Раньше, когда Николай Степанович Седых работал токарем, получку он всегда отдавал теще. Варвара Петровна, пересчитав деньги, ложила их в карман сарафана и, словно давая отчет о будущих затратах, говорила:　

— Мише нужны ботиночки, а Леле — платье, и не простое, а шелковое. Она у нас уже барышня. — Помолчав, добавляла: — Ну, а тебе, Коля, на пальто отложу немного. К осени и купим…

Николай со всем соглашался. Варвара Петровна была мудрой женщиной и твердой рукой вела домашнее хозяйство. Советовалась же с зятем только затем, чтобы он знал, куда идут заработанные им деньги. Седых редко возражал теще — незачем было. Все, что она делала, шло на пользу семье.　

В квартире у них — чистота и порядок, дети накормлены и опрятно одеты. Тася, его жена, всегда весела и улыбчива. В выходные дни теща уезжала к сестре в Макеевку, а он с Тасей и детьми отправлялся в парк культуры и отдыха.　

Миша и Леля шумно радовались, задевая друг друга, а он смотрел на Тасю, верную свою подругу, и видел, как темные ее глаза светлеют от счастья.　

Но теперь, когда Николай после перенесенной болезни перешел работать вахтером и начал выпивать, у них в доме поселилась тоска. Варвара Петровна больше с ним не советуется. И если обращается к нему, то с недовольством и упреками.　

— Опять выпил… А то, что у меня на хозяйство остались одни копейки, его не интересует…　

Иногда он пытался возразить:　

— Выпил не на свои, друзья угостили…　

— Рассказывай… Сегодня тебя угостили разные забулдыги, завтра — ты их…　

Тася часто плакала, зло бросая в его адрес оскорбительные слова:　

— Разве можно жить на те копейки, что ты приносишь? Мама уже свою пенсию стала тратить. А тебе и горя мало.　

— Я отдаю всю получку.　

— А пенсию?　

— Ишь чего захотела… Мне полжелудка вырезали, не тебе.　

После такого разговора он уходил из дому. Возвращался вечером пьяный. А однажды бросился на жену с кулаками…　

Испуганно закричал пятилетний Миша.　

С кухни выскочила Варвара Петровна. Николай оставил жену, кинулся к теще.　

— Уйди, старая! — крикнул он. — Физиономию разрисую!..　

Варвара Петровна, поняв, что шутки плохи, мигом выскочила из комнаты. От соседей она позвонила в опорный пункт.　

…В комнате за длинным столом собрались члены совета секции воспитательно-профилактической работы опорного пункта. Они рассматривали материал, представленный на Николая Седых. Пьяный дебош, который тот устроил дома, не прошел бесследно ни для него, ни для семьи. Дети сторонились его. Дочь отвечала односложно «да» и «нет», сын, раньше такой привязанный к нему, не бежал, как бывало, навстречу. Однажды с детской непосредственностью сообщил:　

— Бабушка говорит, что ты нам не нужен.　

— Когда был здоров, то был нужен, а сейчас, значит, нет.　

— Бабушка говорит, что как работать — ты больной, а как водку пить, то здоров…　

Размышляя, как быть дальше, Николай Седых не придумал ничего лучше, как прогнать тещу. Пусть едет себе в Макеевку и живет там с сестрой.　

— Скорее ты уйдешь отсюда, чем мама! — крикнула Тася.　

Отношения в семье накалились настолько, что без постороннего вмешательства уже было не обойтись…　

— Гражданин Седых, садитесь, пожалуйста, сюда, — предложил председатель совета Михаил Венедиктович и показал рукой на стул.　

Николай опустился на указанное место. Весь его вид — поношенное пальто, заросшее щетиной лицо — как бы говорил: смотрите, до чего меня довели…　

— Почему вы, гражданин Седых, создаете невозможные условия проживания своей семье? — спросил Михаил Венедиктович и смял очки, приготовившись слушать.　

— Это как же получается? Жена и теща гонят меня из дому, и я еще что-то такое там создаю.　

— Хорошего мужа из дому не гонят, — заметила женщина с высокой прической, сидевшая с краю стула.　

— А какой же он хороший, гражданочка? Тот, который много денег приносит?　

Никто ему не ответил, ждали, что еще он скажет.　

— Молчите. То-то… Ежели я больной и мало зарабатываю, так меня вон? Нет такого закону.　

— У нас имеются сведения о том, что вы, гражданин Седых, пенсию вообще не отдаете семье, а зарплату приносите не полностью. Почему так поступаете?　

— Теща и жена нажаловались?　

— Вы нам вопросы не задавайте, а извольте отвечать! — рассердился председатель совета. — У вас семья на грани распада. И вы должны объяснить, почему это произошло.　

— Я могу сказать только одно: теща развалила семью… И надо на этот стул ее, а не меня.　

— Бессовестный ты! — крикнула Тася.　

— Товарищи, тише! — предупредил Михаил Венедиктович и, обращаясь к Седых, продолжал: — Почему пьете?　

— А что, нельзя? Я ничего плохого не делаю. А вот жена и теща пилят меня постоянно.　

— Бедный, запилили, — бросила Варвара Петровна.　

Председатель пропустил реплику мимо ушей и сказал:　

— Совет секции опорного пункта предупреждает вас, гражданин Седых, что если вы не измените своего поведения, то к вам будут приняты строгие меры…　

— Пусть скандалы прекратит в доме! — вскочила с места Тася. — И вместо домино и выпивок детьми займется. А не желает — скатертью дорожка.　

— Поймите, Седых, что нельзя так жить, как вы живете, — сказал член совета Зеленюк.　

Седых взглянул на говорившего и узнал в нем дружинника, который доставлял его в опорный пункт.　

— Спасибо, товарищ, — Николай скривил в усмешке губы. — За то, что мне в вытрезвитель попасть помог, а потом и сюда.　

— Я выполнял свой долг, — спокойно ответил Зеленюк. — И сейчас его выполняю. У меня, да и у всех нас, семьи, и дел разных дома невпроворот, а мы вот сидим здесь после работы и втолковываем вам что к чему… И имейте в виду, глаз с вас отныне спускать не будем.　

— На цыпочках ходить не обещаю, — сказал Седых под конец обсуждения, — но постараюсь исправиться и не досаждать домашним, особенно мамочке, — он посмотрел в сторону Варвары Петровны. — Но и они пусть не задевают меня без надобности…　

Когда все приглашенные на заседание ушли, Михаил Венедиктович подвел итог состоявшегося разговора:　

— Седых не из тех, кто сразу исправится, с ним надо серьезно и настойчиво работать. Я предлагаю поручить это дело Савелию Фомичу. Возражения будут?　

Зеленюк поднял голову, немного подумал и спросил:　

— А со студентами как же быть?　

— Студентов поручим Виктории Порфирьевне.　

Прошло около трех месяцев. На очередном заседании совета секции был заслушан отчет дружинника Зеленюка о его работе по перевоспитанию Николая Седых. Он побывал на квартире, поговорил с Варварой Петровной и Тасей. Ничего утешительного члены секции не услышали. Поначалу Седых присмирел, являлся домой вовремя, не пил, и даже в один из выходных дней сходил с сыном в кино на детский сеанс. Пенсию тоже стал отдавать.　

Но семейное благополучие длилось недолго.　

Однажды Николай вернулся домой совершенно пьяный. На замечание жены отвечал бранью и кидался драться. Дочь Леля позвала соседей, и дебошира связали. Однако в опорный пункт сообщать не стали, полагая, что наутро Седых проспится и поймет, как нехорошо он поступил.　

Однако ничего подобного не произошло. Ссоры в доме продолжались.　

В те дни квартиру Седых посетил член совета секции Зеленюк. Дома была лишь Варвара Петровна.　

— Не будет с него толку, — таков был ее ответ на все вопросы дружинника.　

— Давайте-ка оставим эти мысли, Варвара Петровна, — начал убеждать ее Зеленюк. — Вы работящая женщина, с опытом и смекалкой, и вдруг — в панику. Зять должен понимать тещу с полуслова.　

— Так ведь не понимает.　

— А вы добейтесь. Реже попрекайте его зарплатой — от этого она больше не станет. Придет время, зять ваш выздоровеет и снова будет хорошо зарабатывать.　

— Не в деньгах дело…　

О своем посещении квартиры Седых и разговоре с Варварой Петровной Зеленюк рассказал Михаилу Венедиктовичу, когда они встретились в опорном пункте.　

— Вы, Савелий Фомич, действуете как кустарь-одиночка, — упрекнул его Михаил Венедиктович… — Все сами хотите сделать. Я думаю, что вам надо связаться с коллективом завода, где работает подопечный, выяснить, есть ли у них совет профилактики. Надо совместными усилиями повлиять на этого человека. Он еще не настолько пал, чтобы нельзя было ему помочь.　

Зеленюк работал в автоколонне механиком, забот у него было много, и на общественные обязанности времени почти не оставалось. И все-таки он поехал на завод. Познакомился с председателем совета профилактики Игорем Владимировичем Твердохлебовым — мастером цеха, где когда-то Николай Седых работал токарем.　

— Коля Седых, и вдруг — дебошир! Невероятно! — удивился Игорь Владимирович. — У нас он был передовиком производства.　

Они договорились вместе побывать у Седых.　

Николая нашли во дворе. В беседке собралась зрелая компания. Четверо играли в домино, остальные ожидали своей очереди. Николай Седых был среди ожидающих. Увидев своего бывшего мастера, он сразу же отделился от компании и подошел к нему и Зеленюку.　

— Мы к тебе, — сказал Игорь Владимирович.　

— Догадываюсь зачем, — усмехнулся Седых.　

Мастер сокрушенно покачал головой:　

— Не ожидал я от тебя, Николай Степанович, такого.　

— Я так понимаю, Игорь Владимирович, что наговорили вам обо мне много лишнего.　

— Так уж и наговорили. Сам вижу — развлекаешься в «козла». Но разве дома у тебя — никаких дел?　

— Я свободен от дежурства и решил поиграть с ребятами.　

— А раньше, когда работал у нас в цехе, ты как будто этой игрой не увлекался.　

— Тогда времени не было. А сейчас его хоть отбавляй, сутки дежурю, двое — дома.　

— Возвращайся-ка ты, Николай Степанович, в наш цех.　

— Но ведь врачи…　

— Что — врачи. В войну люди без ног летали. Маресьев, например. Слышал о таком?　

— Как не слыхать! Но за то время, что я на проходной сижу, дисквалифицировался. И ты первый, Игорь Владимирович, выставишь меня из цеха.　

— Хитришь, Николай Степанович. Привык бездельничать.　

— Если по правде — немного есть…　

— Когда переосвидетельствование в больнице?　

— Через полтора месяца.　

— А чувствуешь себя как?　

— Нормально.　

Они еще немного поговорили и разошлись. Седых, которого позвали забить «козла», от игры отказался. Приход мастера вывел его из равновесия. Он вышел на бульвар Шевченко, спустился вниз и направился по Набережной. Свежий ветер дул в лицо, раскачивал вербы и клены, недавно одевшиеся молодой листвой. Николай повернул обратно. И вышел прямо к столу под навесом. Там сидели Никита Любимов, вахтер, и незнакомый Николаю человек.　

— Коля, — узнал его Любимов, — заходи к нам на огонек.　

Седых подошел. На разостланной газете лежала закуска, а рядом две бутылки водки. Любимов налил граненый стакан и протянул ему, приговаривая:　

— Штрафная, Коля. И не стесняйся. Этот, — он поддел плечом своего соседа, — мой старый кореш Тарас.　

«Не надо бы, — подумал Седых, — но ладно, будем считать, что в последний раз».　

Его дергал за руку новый знакомый, требуя внимания:　

— Ты послушай, Коля, я ведь не пижон какой-нибудь… Я инженер, горняк. Улавливаешь?　

— Был инженером, — перебил Любимов, — а нынче…　

— Что нынче? Мешки и ящики таскаю в магазине хочешь сказать? Да, таскаю… Любой труд почетен. Разве не так? А посему — наливай…　

Они пили по очереди и громко разговаривали, перебивая друг друга. Никто и не заметил, как на улице Набережной остановилась милицейская патрульная машина. Резкий свет фар, разорвавший темноту, отвлек собутыльников от разговора.　

— Шухер, братцы, — Любимов, пошатываясь, встал.　

Тарас и Седых встать не смогли, ноги у них не слушались.　

Мастер Твердохлебов, узнав о том, что Седых побывал в вытрезвителе, серьезно обеспокоился. Он не мог примириться с мыслью, что Николай, которого он знал столько лет, дошел до такой жизни. «Что делать?» — тревожно думал Игорь Владимирович. И решил, не откладывая, позвонить Зеленюку.　

— У Седых на заводе, как это ни странно, хорошая репутация, — ответил дружинник. — И он этим дорожит. Я видел у вас хорошую сатирическую газету «Прожектор». Вот бы там и изобразить Николая Седых. А, кроме того, на рабочем собрании пропесочьте его как следует…　

Все, что посоветовал Зеленюк, осуществить было нетрудно. Игорь Владимирович в конце смены зашел в завком, разыскал редактора «Прожектора» Виталия Руденко. Стены его маленькой комнаты были оклеены плакатами, номерами стенной газеты. На чертежной доске был прикреплен большой лист ватмана. Виталий работал на заводе инженером-конструктором, увлекался рисованием. Его карикатуры публиковались в газетах, в журнале «Перець».　

— У вас, Игорь Владимирович, конечно же, свежий факт, — широко улыбнулся Виталий. — По глазам вижу…　

— Угадал, Виталий Леонидович, факт имеется. У нас на заводе есть человек, я бы сказал, с двойным лицом…　

— Двойное лицо — это же здорово может получиться. Нечто вроде двуликого Януса. Но о ком речь?　

— Вахтера Седых знаешь?　

— Знаю. Милейший человек.　

— Так вот, да будет тебе известно, этот милейший человек терроризирует семью. И вдобавок ко всему попал в вытрезвитель.　

Утром первая смена толпилась у «Прожектора». Рабочие останавливались, качали головами и шли дальше, каждый в свой цех. А в это время на проходной стоял мрачный Николай Седых. Он мельком смотрел на раскрытые пропуска, не смея поднять глаза на людей.　

Когда смена прошла, он попросил напарника подежурить, а сам отправился к Игорю Владимировичу.　

— Это по вашей команде меня опозорили на весь завод?　

— Угадал — по моей, — ответил мастер. Я лично договорился с Виталием Руденко, чтобы он поместил карикатуру на тебя в стенгазете.　

— И вы думаете, что это меня исправит?　

— Надеюсь. Но, кроме того, тебя будут разбирать еще и на рабочем собрании.　

— У меня только одна просьба, — глухо сказал Седых. — Если без собрания не обойтись, то проведите его в нашем цехе. Слово, которое я дам рабочим, будет твердое.