Послесловие к приговору

КРЕПКИЙ ОРЕШЕК

Александру шел двадцать третий год, и кое-кто удивлялся, что взрослого парня, который и при силе, и при здоровье, приходится опекать. Среди этих «кое-кто» был и народный заседатель Семен Кириллович Фещенко.　

— За этаким геркулесом еще и наблюдать, — разводил он руками.　

— Суд передал Черника на перевоспитание вашему коллективу, и мы обязаны контролировать, как будет осуществляться это перевоспитание, — возразил я.　

— Черника я знаю, и перевоспитывать его, что шпагу глотать.　

— Стало быть, вы отказываетесь, Семен Кириллович, от поручения?　

Фещенко достал папиросу, размял ее пальцами и закурил.　

— Я ведь, Михаил Тарасович, если за что берусь, обязательно сделаю. А тут — перспектив почти никаких… Вот на прошлой неделе положение в смене — аховское. Грипп, много больных. Я и говорю Чернику: выйди во вторую смену, потом отгул дадим. Он смерил меня наглым взглядом и говорит: «Ты, что, папаша, трудовое законодательство хочешь нарушить? Прокурор нам лекцию читал, знаю что к чему…»　

— И не вышел?　

— Конечно, нет. А вы говорите — перевоспитывать.

— Значит, не желаете браться за это дело?　

Семен Кириллович заволновался, бросил в пепельницу недокуренную папиросу и достал другую. Я, наверное, сказал лишнее — и это обидело народного заседателя. Он был не из тех, кто уклонялся от трудностей. Но Черник, видно, насолил ему на участке немало, и сразу отказаться от своего предубеждения Семен Кириллович не мог.　

— Может быть, Кабельков согласится взять шефство над парнем, — высказал я вслух свое предположение.　

— Это что же получается? Кабельков может, а я не могу?　

— Но кто-то же должен заняться хлопцем.　

— Правильно, должен, — Семен Кириллович положил папиросу обратно в пачку, встал, застегнул пуговицы плаща. — Попробую, но, если не получится, не обессудьте, Михаил Тарасович, — и быстро ушел.　

Если Фещенко сказал «попробую», то это означало, что он сделает все возможное и даже невозможное. Так уже было, когда он Анатолия Грифова выводил в люди. Анатолий воровал. Мы его передали на поруки матери (отца у него не было). И опять парень попался и получил срок. Пробыл он в воспитательно-трудовой колонии немногим больше года, и его освободили досрочно. Анатолий пришел ко мне, попросил помочь устроиться на работу.　

— А воровать будешь?　

— Вроде не собираюсь, начальник. Но все может случиться.　

Анатолий Грифов попал на участок, где начальником работал Семен Кириллович Фещенко. С того дня прошло уже лет десять. Грифов заочно окончил институт, женился, работает горным мастером. А Семен Кириллович вышел на пенсию и уже был не начальником, а наставником на участке.　

В отличие от народного заседателя я ничего плохого о Чернике не знал (впрочем, и хорошего тоже). Дело Черника было из тех, которые не составляют трудностей для разрешения. В опорный пункт сообщили по телефону, что в кафе «Мрия» — драка. На место происшествия выехали работники милиции и дружинники. Те, кто дрался, уже разбежались. Задержали только одного Черника, у которого в кармане нашли самодельный финский нож. Парень утверждал, что он в драке не участвовал, а нож взял для того, чтобы резать хлеб и колбасу. За хранение и ношение холодного оружия Черник был привлечен к ответственности. Бригада, в которой он работал, попросила передать Александра на поруки. В протоколе собрания, словно в зеркале, было отражено настроение его товарищей-шахтеров.　

Александра Черника критиковали за то, что любит выпить, и за прогулы, за то, что порою груб и невыдержан. Но общее мнение сводилось к нескольким фразам: «Участок № 2 шахты «Красная» просит народный суд передать на перевоспитание и исправление рабочего очистного забоя Черника Александра Павловича и не лишать его свободы».　

В судебном заседании Александр Черник признал свою вину и обещал честным трудом искупить ее. С одной стороны, бригада и весь участок ручаются, а с другой, — он сам дает обещание. Почему же не поверить? Парень споткнулся первый раз в жизни, и нужно было протянуть ему руку помощи. Суд передал Черника на перевоспитание коллективу.　

Примерно через месяц после нашего разговора в народном суде состоялось заседание секции народных заседателей по контролю за лицами, переданными на перевоспитание. Фещенко не явился. Возможно, заболел? Я позвонил на шахту. Семен Кириллович был здоров, работал, но разыскать его не удалось. Он находился в забое с практикантами из горно-технического училища. На второй день народный заседатель позвонил сам.　

— Я, конечно, виноват, что не прибыл на заседание, — сказал он. — Занят был. Да к тому же ничего утешительного не мог доложить на секции. С Черником форменная беда. Три дня прогулял, пришел на наряд весь опухший от пьянства. Хотели уволить. Но наш юрист сказал, что раз он взят на поруки — увольнять нельзя.　

— И что же решили?　

— Вызвали на шахтком.　

— Когда заседание?　

— Завтра в семнадцать часов.　

— Я приеду.　

— Милости просим.　

Шахтный комитет собрался в полном составе. На его заседание были приглашены начальник участка, горные мастера и бригадир, в коллективе которого работал Черник.　

Александр пришел в шахтком сразу же после смены. Лицо его от волнения и горячего душа было багрово-красным. Парня пригласили сесть, и он поспешно опустился на стул.　

Начальник участка Рыбницкий, тот самый, что сменил Семена Кирилловича, мужчина лет тридцати, долго перечислял «грехи» Черника. Закончил он резко и вполне определенно:　

— Сколько можно возиться с ним? Мое предложение — уволить! Такие разгильдяи на шахте не нужны!　

Я посмотрел на Черника. Он сидел, не шелохнувшись, плотно сжав челюсти.　

После начальника участка слово взял Семен Кириллович.　

— Саша, — тихо сказал он, обращаясь к Чернику. — Не прячь глаза и, как мужчина, выслушай все, что здесь скажут о тебе…　

Черник вздернул широкими плечами и, выше подняв голову, перевел взгляд на седую, все еще пышную шевелюру Семена Кирилловича. Посмотреть в глаза наставника, который был напротив него, у парня не хватило смелости.　

— Венедикт Петрович, — Семен Кириллович кивнул в сторону Рыбницкого, — говорил только об отрицательном: прогулах, пьянстве, нецензурщине… Все это за тобой водится. Но есть у тебя, Саша, и нечто другое: ты умеешь по-настоящему работать. Так почему же сам топчешь все то хорошее, что имеешь за душой? Сегодня для тебя последний шанс: или ты все поймешь и круто изменишь свое поведение, или…　

— Или — что? — повысил голос Черник. — Уволите? Пожалуйста!　

Откровенно говоря, я растерялся. Как поступить в такой ситуации? Ведь было совершенно ясно, что поучать дальше Черника не имело смысла. Убедительнее, чем Семен Кириллович, вряд ли скажешь. И в ответ — такая вызывающая выходка!　

Но тут поднялся бригадир Проценко.　

— Работать в нашей бригаде большая честь! — хрипло пробасил он. — Спроси любого — он подтвердит мои слова. Но раз ты, гражданин Черник, думаешь иначе, то катись от нас подальше…　

Проценко задал боевой, наступательный тон. Черника уже не уговаривали, а требовали решительно изменить свое поведение.　

Александр реплик больше не бросал, сидел смирно. А когда ему предоставили слово, сказал:　

— Нечего скрывать, я плохой человек, или, как здесь кто-то выразился, — червивый… — Он посмотрел в мою сторону. — На суде я не сказал правду. Обманул суд. Драка в «Мрии» не обошлась без меня. И всех, кто там дрался, я знаю.　

— Час от часу не легче, — вслух произнес Рыбницкий и спросил: — Кто же они, эти ребята?　

— Этого я не скажу.　

— Почему? — вмешался председатель шахткома.　

— Я не доносчик. Судите, за всех отвечу.　

— Вы уже осуждены, — вмешался я в разговор. — И о новом судебном разбирательстве пока речь не идет.　

— Пока, — усмехнулся Черник.　

— Помните, как вы заверяли суд, что исправитесь и будете честно трудиться, — продолжал я, обращаясь к Чернику. — Или забыли?　

— Помню.　

— Тогда почему прогулы совершаете, пьянствуете?　

Я задал еще несколько вопросов, но ни на один из них ответа не последовало. Александр молчал и отрешенно смотрел на членов местного комитета.　

— Какие будут предложения? — спросил председатель шахткома, оглядывая собравшихся.　

— Он и со мной так: начну отчитывать — набычится, хоть стреляй, — нарушил молчание Проценко. — И я так думаю: раз воспитанию не поддается, отказаться от поручительства. А уж следствие и суд там разберутся что к чему.　

Бригадира поддержало несколько человек. Но большинство членов шахтного комитета этого предложения не приняло.　

— Значит, согласен, чтоб прогнали тебя с шахты с позором? — в упор спросил Александра Проценко.　

Черник повернулся к бригадиру.　

— Скорее тебя прогонят, чем меня. Понял?　

— Не надо, Саша, успокойся, — вмешался в перепалку Семен Кириллович. — Давай поговорим спокойно. На участке создается молодежная бригада, я там буду наставником. Пойдешь к нам?　

— К вам, Семен Кириллович, всегда пойду. Но к этому, — он посмотрел на Проценко, — никогда.　

Кругом заговорили — выход из трудного положения был найден.　

Прошло около трех месяцев. Семен Кириллович изредка звонил мне. Вести были хорошие. Александр Черник трудился, перестал пьянствовать. Семен Кириллович приобщил его к спорту и уговорил тренера взять парня в волейбольную команду.　

«Можно сказать, что орешек раскусили», — решил я и составил справку о мерах, предпринятых по исполнению приговора суда. Секретарь Маша приобщила ее к наблюдательному производству «об исправлении и перевоспитании Черника Александра Павловича».　

Но однажды у меня на квартире рано утром раздался телефонный звонок. Я поднял трубку.　

— Беда случилась, — торопливо говорил Семен Кириллович, — Черник в милиции… Ко мне пришла его мать, плачет. В чем дело, не знает. И мне ничего неизвестно.　

Я позвонил дежурному районного отделения милиции. Он подтвердил, что Черник задержан за мелкое хулиганство.　

— Когда доставить в суд? — спросил дежурный.　

— Как всегда — к девяти.　

В протоколе было указано, что Александр Черник около кафе «Мрия» выражался нецензурными словами и пытался ударить бывшего своего бригадира Проценко…　

— Что случилось? — спросил я у Черника.　

— Все то же.　

— Что именно?　

— Об этом могу сказать только наедине.　

Я сделал знак конвоиру, чтобы тот вышел из кабинета. Старшина милиции недоуменно пожал плечами: дескать, какие у парня могут быть секреты, и вышел.　

— Проценко, — двуличный тип, — сказал Черник. — Перед начальством или там на собрании говорит одно, а делает другое.　

— У вас есть факты?　

— Сколько угодно. В тот вечер, когда меня задержали в «Мрии» с ножиком, кто вы думаете дрался? Проценко. Мы получили деньги за сверхурочную работу. Часть пустили на выпивку, а другую решили разделить между собой. Нас было пятеро. Но Проценко эту вторую часть денег забрал себе. Мы подняли шум, а один из наших взял его за петельки и тряхнул как следует. Проценко такое обхождение не понравилось, и он полез в драку…　

— Почему же вы раньше не рассказали об этом?　

— Я не доносчик.　

— А в этот раз что было?　

— Ничего особенного. Я сказал Проценко все, что о нем думаю. При этом ругался, не без того…　

— И ударить его пытались?　

— На кой черт он мне нужен! Наоборот, он меня хотел смазать по физиономии, да не достал. Вот и петушился. А все свернул на меня…　

— А выпивали вы зачем?　

— Трезвый я был. Шел мимо «Мрии» в ателье мод, девушка там моя работает, и я всегда встречаю ее после второй смены. Но наткнулся на Проценко, будь он неладен, и его дружков.　

— Кто же они?　

— Узнаете сами, ничего больше говорить не стану.　

— Мне, как судье, нужно знать, кто был при вашем разговоре около «Мрии». Я вызову этих людей, допрошу, и тогда станет ясно, виноваты вы или нет…　

Черник внимательно посмотрел на меня.　

— Я не хочу впутывать в мои нелады с Проценко ребят… Дайте мне пятнадцать суток, отсижу, и баста!　

— Хоть и не виноваты?　

— Другого выхода нет.　

— Ладно, — сказал я, — раз вы сами себе помочь не желаете, постараемся найти выход из положения. Но, думаю, поможем вам.　

Я еще и сам толком не знал, как лучше поступить. Но ясно сознавал, что без Семена Кирилловича, без начальника участка Рыбницкого, без общественных организаций не обойтись! Всем нам вместе предстоит заняться вплотную проблемой воспитания, трудной и хлопотной.　

— Так что же будет со мной? — спросил Черник, видя, что я ничего не решаю.　

— Передадим ваше дело на рассмотрение общественности.　

— Опять будут меня прорабатывать? — вздохнул Черник и пошел к выходу. На пороге остановился и посмотрел на меня открыто и доверительно. — А может быть, я тут все вам расскажу и — баста.　

— На собрании расскажете.　

— Что ж, придется, — согласился Александр Черник. — Там Семен Кириллович молчать не даст. — И глаза его блеснули веселыми искорками.