Послесловие к приговору

ПРОГУЛ

За тревожными и пугающими сновидениями Алексей Кругликов не услышал утреннего гудка.　

— Вставай, на работу пора! — кто-то энергично тряс его за плечо.　

Алексей приподнял взлохмаченную голову. Перед глазами качнулась стена, наплыло и исчезло лицо Сергея Снегова.　

— Вставай же, а то опоздаешь.　

— Мне сегодня во вторую смену, — прохрипел Кругликов спасительную фразу, «удачно» осенившую его притупленное сознание.　

— Как же так? А тренировка?　

— Угу, — промычал в подушку Алексей и снова забылся в неспокойном сне. Когда он очнулся, в комнате уже давно никого не было. Голову разрывала тупая ноющая боль, во рту чувствовалась сухая горечь.　

«Надо опохмелиться, — было первое, что пришло на ум. — Говорят, помогает».　

Он неуверенно встал и, тяжело волоча ноги, направился в умывальник. Холодная вода несколько уменьшила ломоту в висках, прибавила бодрости. В коридоре его встретила Мария Михайловна, комендант общежития.　

— Ты что же не на работе? — спросила она.

— Мне во вторую смену, — повторил он спасительную фразу.　

Кругликов поспешно оделся и направился в столовую.　

Подошла знакомая официантка, Лена Исаева. Глаза ее насмешливо щурились.　

— Что это ты, Алексей, сегодня никуда не спешишь? Не на больничном ли?　

Кругликов поднялся со стула, будто фокусник, у которого на голове стакан с водой. Изобразив на лице подобие улыбки, хрипло ответил:　

— Мне во вторую смену, — и торопливо направился к выходу.　

— Вчера ты здесь с Тараскиным сразу за три «упряжки» сработал. Вот подожди, узнают ребята… — настиг его голос Лены.　

«Что я вчера наделал? При чем здесь ребята?» — силился вспомнить Алексей, очутившись на улице.　

С полуденной высоты ярко светило солнце, и его лучи приятно согревали. Молодые тополя, высаженные вдоль улицы, радостно шелестели зеленой листвой.　

«Так что же все-таки было? — пытался вспомнить Кругликов, и его зеленоватые глаза с ресницами, подчерненными угольной пылью, смотрели невидяще. — Зашли в столовую втроем: я, Сеня и Тараскин. У нас было две бутылки водки, заказывали пиво… Потом еще заказывали. А дальше? — Алексей приостановился озадаченно. — Что же дальше? Видимо, опять заказывали».　

Словно желая проверить правильность этого предположения, он нырнул правой рукой по внутренний карман пиджака, но не услышал знакомого хруста упругих бумажек. «Так и есть — все просадил. Даже то, что было отложено на подарок Жене ко дню ее рождения».　

Когда он был тяжело болен, она много суток не отходила от его постели и потом была так ласкова и предупредительна, хотя ему уже ничего не угрожало — он выздоровел.　

«А ведь и сейчас я чувствую себя плохо. Зайду к ней на работу, все объясню, она поймет. Не то, что эта Лена Исаева со своими шпильками…» Алексей торопливо зашагал в сторону Дворца культуры.　

В библиотеке было тихо и прохладно. Женя Соловьева, низко склонившись за барьерчиком, отделанным под дуб, что-то писала. Черные ее волосы были гладко причесаны и отливали антрацитом на фоне белой крепдешиновой кофточки. Девушка была так занята своим делом, что не услышала прихода Кругликова. А он несмело топтался на пушистом ковре, не решаясь окликнуть ее.　

— Алексей, ты не на работе? Что случилось? — спросила удивленно Женя, заметив его присутствие.　

— Да я, видишь ли… — растерялся Алексей, и слова «во вторую смену» застряли у него в горле. — Я плохо себя чувствую… Вот и не пошел…　

— Заболел? — встревожилась Женя.　

— Нет… Вчера выпил с ребятами, а утром голову не мог поднять.　

На смуглом Женином лице он прочел нескрываемый укор.　

Алексей медленно направился к выходу, надеясь, что Женя его окликнет. Но она промолчала.　

Он вернулся в общежитие и постучался в дверь маленькой комнатушки, где размещалось хозяйство Марии Михайловны.　

— Войдите, — послышался ее голос.　

Алексей открыл дверь и неуверенно переступил порог. Мария Михайловна гладила. Прядь седых волос выбилась из-под вишневой косынки, глаза строго и вопросительно смотрели на вошедшего. Алексей невольно подумал, что Марии Михайловне столько же лет, сколько и его матери.　

— Садись, — пригласила комендант. — Скучно-то болтаться без дела? Да и голова, верно, болит. С кем это ты вчера набрался?　

Алексей несмело опустился на стул и ответил нехотя:　

— С Тараскиным…　

— Так и знала. Ox уж этот мне Тараскин — калечит хлопцев.　

— Правда, что он моряком был?　

— Моряком? — удивилась Мария Михайловна. — Пьянчуга он, мастер ловкие басни сочинять и вас, юнцов, завлекать ими. Ему абы водка, что хочешь придумает… Да, чуть не забыла, письмо тебе пришло, — спохватилась Мария Михайловна.　

По знакомому почерку Алексей определил: от матери.　

Осторожно распечатав конверт, он извлек из него два тетрадных листа в линеечку, густо исписанных рукою сестренки Тани.　

«Алешенька, спасибо, сынок, за деньги. Получила 50 рублей, что ты выслал. Все соседи завидуют, а я горжусь, что у меня такой сын: не пьет, не гуляет, и о старой матери помнит… Насчет женитьбы твоей на Жене, что ж, если она тебе люба — перечить не стану».　

Опять заломило в висках, и Алексей, не раздеваясь и не замечая, как заботливо заправила Мария Михайловна его кровать, повалился на постель.　

В таком виде его и застал горный мастер Евсеев, вошедший в комнату вместе с комендантом.　

— К тебе гость, Алеша, — сказала Мария Михайловна. — И потом, чего это ты в верхней одежде в кровати? Хватит дурить, вставай…　

— Вместо тебя на смену Федосова вызвали, — хмуро сказал Евсеев. — А ты загулял, значит?　

— На свои трудовые выпил, — не без вызова ответил Алексей. — Или нельзя?　

— Тебе нельзя.　

— Почему же?　

— Прогулы совершаешь…　

В нарядной людно: идет заседание товарищеского суда. На столе дело прогульщика Алексея Кругликова. Председатель суда не спешит, зачем-то листает бумаги, хотя их в деле немного. Впрочем, куда ему спешить? Он пенсионер. Кругликов знает со слов ребят, что Петр Иванович Рябуха работал на шахте бригадиром проходчиков. И как работал! Героя заслужил. А тут… Алексей готов провалиться сквозь землю.　

— Тараскин склонил тебя к пьянству? — уточняет Петр Иванович.　

— У меня своя голова на плечах…　

— Не похоже. Но все-таки, кто предложил выпить?　

— Не помню.　

— А кроме Тараскина кто еще был?　

— Сеня. Фамилии его не знаю.　

— Где работает?　

— Кажется, на обогатительной фабрике.　

Кругликов и в самом деле не знал тех, с кем пил. Они случайно встретились у магазина, ему предложили быть «третьим».　

Алексей не захотел пить в подъезде, и они зашли в буфет. Но разве ему поверят, что так и было? К тому же, он и сам не может толком объяснить свой поступок. Почему стал пить водку, считай, с незнакомыми людьми? Ведь не алкоголик же он…　

— С кем ты живешь в общежитии? — спросил Петр Иванович.　

— Нас трое в комнате: я, Снегов и Цвиркун.　

— С ними пил?　

— Нет.　

Мало-помалу Алексей рассказал все. Пусть думают о нем собутыльники что угодно, но иначе он не мог поступить: если уж раскаиваться, то до конца.　

Его откровенность понравилась председателю товарищеского суда.　

— Раз у тебя все, Алеша, то садись, — добродушно пробасил он и, оглянув поверх очков нарядную, заполненную шахтерами, спросил: — Кто желает слово сказать?..　

Первой взметнулась вверх рука Саши Цвиркуна. За ним выступили горный мастер Евсеев, Неля Сыроватская, крепильщик Вовк, секретарь комитета комсомола Мякшин…　

— Мы виноваты не меньше, чем Алексей. Проглядели его.　

— Ребят ругаем, а про Тараскина и компанию — молчок. А я так скажу: нашей общественности надо ими заниматься как следует…　

— Пьянки, прогулы — все это не приводит к добру…　

— Алексей должен понять, что этот суд не только над ним…　

Выступали коротко, но слова у всех были, точно стрелы — они впивались прямо в сердце. И Кругликову хотелось крикнуть: довольно, я все осознал и понял!　

Но одних слов мало. Нужны дела. И они будут. Завтра он спустится в шахту, в свою первую смену, зарядит шпуры динамитом, и темное подземелье вздрогнет от грохота. Из лавы на вентиляционный штрек потянет сизый дымок, а уголь раздробленными кусками осядет книзу… Именно так он начнет искупление своей вины. И пройдет еще много дней, прежде чем забудется этот, он уверен, один-единственный день в его жизни, и он будет в состоянии открыто смотреть в глаза своим товарищам. И в глаза Жени — тоже.