Послесловие к приговору

ПАДЕНИЕ

Каждую ночь он видел сны. То бежал с ранцем за плечами в школу, то мчался по пшеничному полю. Колосья колыхались на ветру, а в глаза били лучи солнца. Он пробуждался, и с недоумением смотрел на ночную лампочку под потолком, тускло освещающую камеру. Рядом храпели, стонали, охали. Такие же, как он. Подсудимые.　

Вчера началось самое страшное. Его ввели в наполненный людьми зал, и он с ужасом увидел своих бывших подчиненных. Они пришли послушать его дело. И не было сил поднять голову, взглянуть на вчерашних сослуживцев. Стыд парализовывал, отнимал силу воли. Судья что-то говорил, о чем-то спрашивал. И он машинально отвечал, путаясь и краснея, точно школьник, не выучивший урок.　

Лежа на нарах и закрыв глаза рукой, он мучительно вспоминал прошлое.　

Видел себя в черной тужурке ремесленника, представлял, как стоит за верстаком с рубанком в руках. Свежие, пахнущие стружки завиваются в колечки и, шурша, падают на пол. И будто не в мастерской все происходит, а в сосновом бору, где торжественно-глухо шумят деревья, роняя созревшие шишки.　

В те годы Петр Костров был молод и честен, и его ничто не тревожило: ни трудности, ни осложнения. Он не сидел, сложа руки, упорно учился, закончил техникум. Его приметили. Выдвинули мастером, а затем — начальником цеха. Карьера была головокружительной — от рядового столяра до руководителя цеха огромного прославленного завода.　

Но Петр Костров чувствовал, что и это не предел. С его приходом в цехе многое изменилось в лучшую сторону.　

Коллектив цеха занимался ремонтом заводских построек и жилья. Заказов поступало много, все сразу выполнить было не всегда возможно. Но Костров придерживался планового начала, навел порядок в очередности. И если обещал сделать ремонт, то слово свое держал. Принципиальность, чуткость, знание дела — все это было налицо у молодого руководителя.　

Кострова повысили. Он стал заместителем директора завода по быту. Голос его теперь звучал все громче, порою вместо кропотливого разъяснения он с размаху опускал на стол кулак: «Сделать — и никаких возражений!»　

И делали. Хотя, если рассудить по совести, то неправильно и незаконно. Но в мелочи, детали никто не вникал. Главное было — конечный результат. Если Костров обещал отремонтировать, значит будет отремонтировано. Его не спрашивали, где и как он добудет материалы и рабочую силу.　

Петр Семенович доставал, заключал, согласовывал, списывал, утверждал. И все сходило с рук. Ревизоры не придирались, лишь иногда слегка журили за нарушение формы. Но поскольку содержание не вызывало замечаний, на формальные нарушения закрывали глаза.　

В сознании Кострова твердо укоренилось, что ему все можно. Победителей ведь, как известно, не судят. Под эту общую формулу подводил он и свои поступки. «Костров все может», — говорили о нем.　

И когда речь зашла об облицовке столовых керамической плиткой, Костров, не задумываясь, сказал:　

— Я знаю, как это сделать.　

Администрация завода поручила ему организовать отделку столовых.　

Мозаичные панно — это произведения искусства, и создать их могли только художники. Об этом Костров знал. Но ему было известно и другое. Все расчеты с художественным фондом будут производиться через Госбанк. А банк зорко смотрит за законностью ассигнований, и, если плановых средств не выделено, деньги перечислены не будут. Даже он, Костров, тут не в состоянии что-нибудь предпринять.　

«Как же обойти это препятствие?» — задумался Костров. И его изворотливый ум подсказал выход — надо заключить договор с частными лицами, оформить их в штат завода, временно, конечно, и можно создавать мозаичные панно.　

Костров слышал, что в магазине «Дары моря» работает частная бригада Виталия Лысовского, и срочно отправился туда для знакомства.　

На стенах магазина громоздились голубые волны, над ними парили чайки, а из морской пены выходили русалки с рыбьими хвостами. Хорошо это или плохо сделано — Костров не знал. Ему как будто нравилось.　

Виталий Лысовский произвел хорошее впечатление.　

— Мне нужно отделать рабочие столовые мозаичными панно, — сказал ему Костров.　

— Сколько объектов? — деловито осведомился Лысовский.　

— Пять.　

— Через неделю можем начать. Но учтите — мы работаем по ставкам художественного фонда.　

— Да, но вы ведь практики. И я совсем не уверен в качестве вашей работы.　

— Качество у нас что надо, — заверил Лысовский и многозначительно добавил: — К тому же мы не прочь поделиться копейкой с тем, кто даст нам заработать.　

Костров, смутившись от таких слов, настороженно глянул по сторонам: не слышал ли кто-нибудь их разговор.　

— Ладно, — сказал он. — Согласую на заводе и дам вам знать.　

На предприятии целиком положились на Кострова. Авторитет у него был высок, и к тому же он по роду своей работы обязан заниматься бытом.　

В цехе № 6 появились временные рабочие — восемь человек. Их зачислили малярами-плиточниками. И закипела работа по отделке столовых. За цветной керамической плиткой Лысовский часто ездил в другие города. Однажды он явился прямо с самолета на квартиру Кострова и извлек из портфеля подарки: шарф, мужские туфли, несколько рубашек. Не забыл гость и о жене заместителя директора, купив ей импортные меховые сапожки.　

— Сколько все это стоит? — спросил Костров, кивнув на подарки, разложенные на столе.　

— Сочтемся, Петр Семенович, — махнул рукой Лысовский.　

«Нехорошо как-то получилось, — подумал Костров. — Завтра же отдам деньги за подарки». Но на следующий день он не увидел Лисовского. А когда встретил, то разговора о подарках не состоялось: кругом были люди. И, кроме того, Костров спешил на совещание, так что было не до разговоров.　

И как-то само собой сложилось, что Лысовский, возвращаясь из командировок, заходил к Кострову в кабинет или домой не с пустыми руками. И Костров не предлагал уплатить ему деньги. Кто же платит за подарки?　

Заработки у Лысовского и членов его бригады были более чем внушительные. В бухгалтерии только плечами пожимали: как это может быть так, что рядовой плиточник получал до восьмисот рублей в месяц? И директору завода была направлена докладная, в которой без-обиняков говорилось о разбазаривании зарплаты.　

Кострову пришлось давать объяснения.　

— Мозаика, — говорил он, — стоит немалых денег. Мы платим бригаде по расценкам художественного фонда. Это можно проверить.　

Проверили. Расценки были соблюдены. Костров снова, уже в который раз, оказался прав.　

К этому времени Лысовский лично занимался облицовкой квартиры Кострова. Бригадир слышал о шуме, поднятом бухгалтерией, и в душе побаивался, что ускользнут прибыльные заработки. Он решил поговорить об этом с Петром Семеновичем и поджидал его прихода.　

Костров появился в седьмом часу вечера.　

— Все в порядке, — успокоил он Лысовского, — будете продолжать работать.　

— Хорошо, — удовлетворился тот. — Но и у меня тоже есть для вас нечто, — и он положил на стол пачку денег, завернутых в бумагу.　

— Не нужно этого, Виталий…　

— Как наш работодатель, вы будете получать каждый месяц по пятьсот рублей. Для бригады это — мелочь.　

Петр Семенович, мельком взглянув на деньги, промолчал. Он не возмутился и не выставил Лысовского за дверь. Было немного неловко от всего этого, — и только.　

Очутившись спустя несколько месяцев в камере, Костров раздумывал, почему он так легко согласился получать ежемесячную мзду? Что толкнуло его на этот бесчестный поступок?　

Очень трудно объективно судить самого себя и свои поступки. Костров сетовал на случай, столкнувший его с недобропорядочным Лысовским. «Если бы не этот псевдохудожник, — думал он, — никогда бы я не пал так низко…»　

…На свидетельской трибуне тридцатипятилетний Василий Асеев. На нем джинсовый костюм, на руке поблескивают массивные золотые часы, прическа — до плеч. В бригаде Лысовского он появился одним из первых.　

— Кем вы раньше работали? — спросила его прокурор.　

— Фрезеровщиком.　

— Были довольны своей профессией?　

— Да. У меня два авторских свидетельства, несколько рацпредложений.　

— Почему же ушли с завода?　

Василий Асеев и сам не раз спрашивал себя об этом, но не хотел честно ответить… Но здесь, на суде, он обязан говорить только правду.　

— Соблазнился высокими заработками.　

Александр Меланьев — в прошлом бригадир слесарей-монтажников. Строил заводские корпуса, собирал ажурные металлические конструкции. А после работы частенько брал с собой этюдник и ехал на природу, где отводил душу — рисовал пейзажи.　

Однажды Меланьев совершенно случайно, в троллейбусе, познакомился с Лысовским.　

— А не перейти ли тебе, Александр Сергеевич, в мою бригаду? — предложил тот спустя некоторое время. — У нас работа — творческая…　

— Пожалуй, можно попробовать, — согласился Меланьев и через несколько дней написал заявление об увольнении. Его пытались уговорить, приводили серьезные доводы: сдача объекта, горячая пора, честь коллектива. Но ничего его не удержало. Так Меланьев приобщился к длинному рублю.　

Среди лиц, клюнувших на приманку Лысовского, были и такие, кто на основной своей работе не очень утруждал себя, зато вечерами мчался на облицовку столовых и в поте лица трудился до полуночи.　

— Как же вы успевали работать на двух объектах? — спросила прокурор невысокого щуплого парня. — Днем — на стройке, вечером — на облицовке.　

— Я жилистый, — хвастливо ответил Сергей Кузнецов. — У меня силы на двоих…　

— А в характеристике пишут, — вмешался судья, — что вы не выполняете плановых заданий, совершаете прогулы…　

Сергей Кузнецов не находит ответа и лишь неопределенно пожимает плечами. Ему, конечно, ясно, отчего невыполнение плана и прогулы, но сознаться в этом не хочет.　

Костров, выслушав свидетелей, попытался снять с себя ответственность.　

— Я никого не принимал на работу, не сманивал, как выразилась здесь прокурор. Лысовский сам подбирал себе работников, как бригадир.　

Лысовский, в свою очередь, также не осознавал своей вины.　

— Я художник-самоучка, — смиренно говорил он. — И делал так, как умею…　

Убыток заводу от «художественных» упражнений случайно подобранных людей составил круглую сумму — почти пятьдесят тысяч рублей.　

Закрывая последнюю страницу этого дела, еще раз хочется напомнить общеизвестную, но порою забываемую, как это случилось с Костровым, истину. И суть ее в том, что любому руководителю много дано и прав, и доверия, но распоряжаться ими он обязан не в ущерб, а на благо обществу.