Послесловие к приговору

ПРОЗРЕНИЕ

По наружной лестнице Овечкин поднялся на второй этаж, толкнул одностворчатую дверь. В квадратной серой комнате над полом возвышалось два котла, закрытых деревянными крышками. В них шипело и булькало, из-под крышек вырывался сизый пар. В углу стояла кушетка, и на ней лежал человек в темном комбинезоне.　

— Отдыхаешь, Тарас Николаевич? — спросил Овечкин и, не дожидаясь ответа, скороговоркой продолжал: — И правильно делаешь. Потрудился, потрудился, так что не зазорно…　

— Чего надо? — перебил Тарас Николаевич, хмуро глядя на посетителя.　

— Получить информацию, в наш век без нее не обойтись…　

— Все три тысячи четыреста килограммов подсолнечного масла полностью списаны.　

— Молодец, Тарас Николаевич. Ты маг, колдун, провидец…　

— Я всего лишь олифовар.　

— Но какой!.. В котлах кипит масло, пройдет несколько часов, и оно превратится в олифу. Кто может проверить мага Слегу? Сколько он положил в котлы масла, сколько других компонентов? Скажи мне кто?　

Слега усмехнулся, встал с кушетки, зачем-то заглянул в ближний котел.　

— Болтаешь ты много, гражданин Овечкин. Вот пойдут рекламации на олифу — могут и проверить… Та же Сазонова.

— Начальник ОТК? Знаю. Ей не до олифы. Она больше занята нарядами, чем своей работой. И, кроме того, у них в лаборатории нет приборов, чтобы сделать полный анализ готовой олифы. Так что можно действовать.　

— Не хватит ли?　

— Тоже сказал. Только начали — и хватит. Мы поставим дело так, что ни один комар носа не подточит.　

— Раньше и я так думал, но попался.　

— На олифе?　

— Нет, на складе. Пять лет — от звонка до звонка.　

Овечкин принялся шагать вдоль котлов. Ему не терпелось действовать, а этот старый ворчун вдруг закапризничал. «Надо больше посулить», — решил Овечкин и вслух сказал:　

— Вместо пятнадцати даю тебе двадцать процентов от стоимости списанного масла.　

— А почему не все двадцать пять?　

— Но ведь ты же у меня не один. Я должен делить куш на несколько человек и себе оставить.　

— На суде все свалишь на других…　

— Бог с тобой, Тарас Николаевич. Я гарантирую безопасность и надежность. Все оформляется строго документально и идет по кругу — не найдешь ни начала, ни конца…　

— Не люблю, когда хвастаются, — снова оборвал его Слега.　

— Так когда же следующую партию поставить? — спросил Овечкин. — На бумаге, естественно…　

— Не раньше, чем через месяц.　

Овечкин был удовлетворен. Он простился с олифоваром и спустился вниз. Проходя мимо открытой двери, увидел, как на первом этаже прямо под котлами пылает огонь в топках. «Доходный огонек», — удовлетворенно подумал, имея в виду свои планы. Олифовар Слега будет создавать неучтенные излишки растительного масла, а он, заготовитель этого масла, будет превращать его в хрустящие купюры. Что и говорить, ловко продумано.　

Теперь предстояло договориться с заведующей овощным магазином Еленой Шепотько и кладовщиком Семеновым. Сделать это было, по мнению Овечкина, не трудно. За Еленой Шепотько он пытался даже ухаживать, но безуспешно. «У вас есть жена, — сказала Шепотько. — А у меня нет мужа. Так что интересы у нас разные».　

Семейная жизнь у нее не сложилась. Она разошлась с мужем, воспитывала ребенка и много работала. Дни шли за днями, но никаких перемен не предвиделось. Однажды в июле она привезла из Мелитополя спелые вишни. Было очень жарко, торговля шла плохо, и вишни пришли в негодность. Акт вовремя не был составлен, и поэтому Елене Шепотько пришлось внести в кассу магазина семьсот рублей. На помощь пришел Овечкин. Он одолжил ей деньги. Потом оказал еще одну услугу — взял для завода несколько бочек прогорклого подсолнечного масла.　

Но дальше случилось непоправимое. Овечкин попросил у нее денег из кассы — две с половиной тысячи и взамен вручил накладную, в которой черным по белому было записано, что заводу отпущено из магазина две тысячи килограммов растительного масла. Ей оставалось семьсот рублей. «Это тебе — за вишни. Ты мне ничего не должна». Шепотько пыталась возражать, говорила, что потом вернет долг. Но так и не вернула. К тому же при встречах Овечкин заверял ее, что искренне любит.　

С кладовщиком Семеновым было проще. Как и в первый раз, он пригласил его в ресторан. Семенов молча слушал Овечкина и тянул обжигающий коньяк. Он не вникал в подробности сделки и ни о чем не спрашивал. Единственное, что его интересовало, — порядок по кладовой. Он приходовал накладную о получении масла от Овечкина, а затем выписывал другую накладную о выдаче его Слеге. Сколько принял, столько и выдал.　

Прошло чуть больше года, и Овечкин обзавелся автомашиной «Москвич». У него было немало приятелей, которые с чувством пожимали ему руку.　

— Николай Петрович, как здоровьице?　

— Не жалуюсь, братцы…　

И это означало, что все у него в норме, и он не из тех, кого легко засыпать…　

Однообразия, за которыми маячила угроза разоблачения, Овечкин не любил. Вместо бестоварной он провел товарную операцию, передав Шепотько документы на получение двух тысяч килограммов подсолнечного масла в одном из маслоцехов Славянска. По налаженной цепочке документы попали к кладовщику Семенову, а затем — к Слеге. Тут было все в порядке.　

Но вот завмаг Шепотько попалась: у нее на складе обнаружили подсолнечное масло без накладной. Уверения Овечкина о надежности и безопасности дела лопнули, как мыльный пузырь. Поздно вечером она пришла к нему на квартиру.　

— У меня на складе обнаружили масло, — без предисловий сообщила Шепотько. — ОБХСС…　

Овечкин плотно прикрыл дверь, торопливо увел гостью на кухню.　

— Без паники, Елена Михайловна, — мягко посоветовал он. — Во всяком деле нужно глубоко разобраться, взвесить все за и против, а потом уж…　

— Меня посадят?　

Овечкин устало опустился на табуретку.　

— Что ж, Елена Михайловна, может и такое случиться…　

— Но вы же обещали!　

— Всего нельзя предвидеть. Нужно быть мужественной, все отрицать, постараться придумать подходящую версию…　

— Так придумайте же что-нибудь!..　

— Пожалуйста. Ты не знаешь меня, я — тебя. Это, во-первых. Во-вторых, ты масло купила у колхозников. Приехали, сгрузили, получили деньги и были таковы… У тебя образовалась недостача, хотела покрыть ее и пошла на злоупотребление.　

— Допустим, я так скажу. Но ведь и они не мальчики. Проверят поступление масла в магазин и без труда обнаружат, что я отпускала его больше, чем получала. Спрашивается, где я его брала?　

— Придерживайся все той же версии — у неизвестных колхозников.　

— В эту сказку никто не поверит. Допросят продавцов, и никто из них не подтвердит сказанное мной.　

— Но другого выхода нет! — он вскочил с табуретки, заметался по кухне. — И ты должна молчать обо мне! — Во что бы то ни стало — молчать!　

— Нет уж! — ее глаза гневно блеснули. — Ты меня втянул в свои гнусные дела, ты и отвечай. Первым. А я буду — второй…　

Овечкин упал на колени.　

— Лена, вспомни, ведь я тебя люблю. И во имя этой любви не впутывай меня!　

— Не мешай в наши махинации любовь, которой, кстати, не было…　

Овечкин встал на ноги. Руки его дрожали, на лбу блестели капли пота.　

— Что здесь за шум? — раздался голос жены Овечкина, и небольшая худощавая женщина открыла дверь в кухню. — Кто вы такая? — спросила она, обращаясь к незнакомке.　

— Спросите своего мужа, — резко ответила Шепотько. — Он все расскажет. До свидания.　

Елена Шепотько, осунувшаяся и постаревшая за несколько месяцев, пока велось следствие, прямо смотрела в глаза судьям. Она ничего не утаила и все рассказала о преступлении. Это было самое «чистосердечное раскаяние», о котором говорится в законе, как о смягчающем вину обстоятельстве.　

Семенов, вопреки здравому смыслу, твердил: «Я получал масло в натуре от Овечкина и никаких бестоварных накладных не видел». Ему, словно эхо, вторил Слега: «У меня нет недостачи и излишков. Сколько получил масла, столько и сварил его на олифу».　

Овечкин, все такой же круглый и белобрысый, со здоровым цветом лица, говорил много и путанно: «В моем положении нелегко доказать свою невиновность. Но я, граждане судьи, постараюсь это сделать, и вы увидите, что мои доводы не беспочвенны…»　

Судьи внимательно слушали. Документы неопровержимо уличали Овечкина и Семенова, а химико-технологическая экспертиза научно доказала, что Слега выпускал заведомый брак, но выслушать подсудимых было необходимо.　

Бывший кладовщик Семенов все отрицал. Ни излишков, ни недостачи у него нет. Какие могут быть претензии к нему, Ивану Ивановичу Семенову?　

— Вы оприходовали по складу «воздух», — терпеливо, в который раз напоминала ему прокурор.　

— Никак нет — масло, — тоскливо не соглашался Семенов.　

— Но ведь не было же масла! Понимаете, не было! Это неопровержимо доказано.　

Семенов уныло смотрел в окно и молчал. Ветер срывал пожухлые листья с тополей, крутил их на асфальте.　

Не хотел ни в чем сознаваться и Слега.　

Ущерб, причиненный заводу стройматериалов, был значительный — более двадцати пяти тысяч рублей. Львиная доля из похищенного досталась Овечкину. Все время, пока шел суд, мы старались выяснить немаловажный вопрос: могла ли быть разорвана преступная цепочка гораздо раньше? Ведь Овечкин и его сподручные орудовали не день и не два — около трех лет. За это время проверяли завод ревизоры, заводские и общественные контролеры. И никто не подошел к проверке тщательно, со знанием дела.　

На свидетельской трибуне крайне неловко чувствовала себя Мария Сазонова, молодая, модно одетая женщина.　

— Почему вы, начальник ОТК завода, не контролировали качество олифы, которую изготовлял Слега? — спросил прокурор.　

— Мы отбирали пробы, но нерегулярно, — оправдывалась Сазонова. — И я никогда не ожидала, что гражданин Слега мог так делать. Ведь он же пожилой человек…　

— Если бы вы добросовестно выполняли свои обязанности, Слега был бы лишен возможности давать брак, а следовательно, и воровать. Потом вы не ответили, свидетель, почему не составляли сертификаты.　

— Никто от меня этого не требовал… К тому же мы и не могли составлять их на каждую партию олифы, ибо не знали всех показателей. И я скажу больше — меня всегда торопили подписывать документы на сваренную олифу, мотивируя это тем, что она очень нужна потребителю.　

— Кто именно вас торопил?　

— Слега и другие.　

Почему так поступал Слега — понятно. «Другие» — начальник цеха и главный инженер завода. Они не были в сговоре с шайкой преступников. Но погоня за количеством, желание перевыполнить план любой ценой толкали их на безответственные поступки. На юридическом языке это называется злоупотреблением служебным положением, а на житейском — отсутствием чувства долга.