Послесловие к приговору

ОТЦОВСКИЕ ПРАВА

Случай открыл ему глаза. Он был в гостях у друга детства, и тот проводил его к остановке. Они стояли в ожидании автобуса, разговаривали. Мимо шли ученики — неподалеку была школа.　

— Видишь, Гриша, двух девочек? — спросил приятель.　

— Вижу, — рассеянно ответил Григорий Кириллович,　

— И ни одной из них не узнаешь?　

— Нет, а что?　

— Но ты все-таки присмотрись к той, что повыше, с желтым портфелем…　

Две девочки в форменных коричневых платьях и белых фартуках шли не спеша и о чем-то увлеченно спорили. Та, что повыше, была с красным бантом в каштановых волосах, розовощекая, с ямочками на щеках.　

«Неужели Ира?» — тревожно подумал он и почувствовал, как что-то кольнуло в сердце.　

— Не узнал? Может быть, это и к лучшему. У тебя есть другая семья, вы счастливы, зачем вам кто-то еще?!　

Подъехал автобус, приятели простились, и Григорий Кириллович вскочил в открытую дверь машины. Он сел на свободное место и потянулся за сигаретами, но отдернул руку от кармана, вспомнив, что в автобусе курить нельзя. Изнутри поднималось волнение, и он уже не мог думать ни о чем, кроме встречи на остановке. Зачем ему было ехать в этот поселок, где он не был столько лет?! И никогда не поехал бы, если бы не Саша. Хочу, говорит, тебя с семьей познакомить и новую квартиру показать. Отказать другу детства было как-то неловко, да и самому хотелось взглянуть, как он живет.　

«Молодец Саша, — продолжал думать Григорий Кириллович. — У него жена красавица и дети в мать пошли. А вот у меня ребятишек нет. Девочка же на остановке, как чужая. О своем отце вряд ли знает». И ничего уже изменить нельзя. Да и незачем это делать. Он свободен от отцовства уже много лет и, по правде сказать, забыл о нем… И вдруг такая встреча. «В этот поселок я больше не ездок!» — решительно приказал он себе и направился к выходу из автобуса.　

Нина была дома и, как обычно, ждала его к ужину. Сегодня он запоздал, и жена не замедлила осведомиться, где задержался.　

— Много клиентов было.　

Он не хотел говорить о своей поездке и надеялся, что Нина удовлетворится его ответом.　

— Я звонила в ателье, сказали, что ты ушел еще в два часа.　

— От тебя, Нинок, ничего не скроешь. Был у друга детства. Пристал, говорит, поедем да поедем. Я и согласился.　

— И куда же ты ездил?　

— В Северный поселок.　

— Небось, и к Тамаре Сергеевне заглянул?　

— Нинок!.. Скоро будет десять лет, как мы вместе, и я ни разу о ней даже не вспомнил.　

— Так уж и не вспомнил.　

— Ты ревнуешь меня, что ли?　

— Была бы охота!　

— Больше в поселок не поеду!　

— Не зарекайся. У тебя там дочь растет.　

Он взглянул и почувствовал, как внутри снова что-то оборвалось. Но о встрече с дочерью не рассказал. Говорить об этом было больно.　

Григорий Кириллович платил на дочь алименты недолго — около трех лет. Затем он уволился с фабрики индпошива и ремонта одежды и не работал почти год. Без дела, конечно, не сидел, на дому заказчиков принимал.　

Григорий Кириллович ждал, что его рано или поздно вызовет судебный исполнитель и потребует уплаты алиментов. И он бы не возражал против этого, деньги имелись. Однако ни судебный исполнитель, ни бывшая жена не побеспокоили его. Когда начал работать в ателье закройщиком, то сразу же сообщил об этом в народный суд. Ему ответил судебный исполнитель, что бухгалтерия фабрики индпошива возвратила истице Матвиенко исполнительный лист, и последняя больше в суд не обращалась.　

Григорий Кириллович не стал выяснять, в чем причина. Он чувствовал себя обиженным. Как-то Нина спросила его, почему он не платит алименты.　

— На поклон не пойду, — раздраженно ответил он. — Не хочет Тамара Сергеевна моих денег, и не надо.　

Нина забеспокоилась, сказала, что нужно узнать, в чем дело. Но Григорий Кириллович решил подождать, что будет дальше. Ему как-то не верилось, что те пятьдесят рублей, которые раньше удерживали с его зарплаты ежемесячно, могут оказаться ненужными в семье. Кроме того, Тамара Сергеевна могла взыскать с него алименты и за тот год, когда он не работал. Уж кому-кому, а ей хорошо известно, что портной не мог сидеть, сложа руки.　

Но бывшая жена молчала, и Григорий Кириллович отвечал ей тем же. Он ждал, что от него рано или поздно потребуют выполнить отцовские обязанности. Но о нем словно забыли. Тогда он решил напомнить о себе. Взял сто рублей, отнес их на почту и отослал на имя Тамары Сергеевны Матвиенко. Через несколько дней деньги возвратились. Это подействовало, как пощечина.　

Нина работала в школе, и он не мог не рассказать ей о случившемся, ожидая от нее совета, как от педагога. Она внимательно выслушала его и оказала:　

— Ты думаешь только о материальной помощи Ирине, но ведь этого мало. Ребенку нужно повседневное внимание, а этого ты ему дать не можешь…　

В словах жены была горькая правда: он устранился от воспитания дочери. И вот расплата. Он отвергнут, и доказательство тому — возвращенный перевод. «Может быть, мало послал? — осенила его догадка. — Если послать не сто, а, допустим, пятьсот рублей? Неужели и тогда выйдет осечка?».　

У него были «свои» семьсот рублей на сберкнижке, о которых не знала Нина. И Григорий Кириллович стал думать о том, что надо бы все их и послать дочери. Это было бы некой компенсацией за те годы, когда он совершенно не помнил о ребенке. Несколько раз Григорий Кириллович направлялся в сторону сберкассы, но возвращался с полпути, вспоминая разговор с Ниной. Он чувствовал, что уже ничего не поможет ему установить хоть какой-то контакт с дочерью. «Пусть все будет так, как есть», — решил он.　

Жизнь у них с Ниной была ровная и спокойная. Они ходили в гости к знакомым, летом путешествовали, побывали всюду, даже в Японии и в Индии. И теперь собрались на Кубу. Обида на Тамару Сергеевну постепенно проходила, и Григорий Кириллович все реже вспоминал о ней и о дочери. Но после случайной встречи с Ириной на автобусной остановке его спокойствие рассеялось, словно весенний туман. Стоило ему закрыть глаза, и оживал образ девочки, так похожей на него самого. Жить, чувствуя себя отвергнутым отцом, становилось все труднее. Надо было что-то предпринимать. И он позвонил в поликлинику к Тамаре Сергеевне. Она сняла трубку.　

— Здравствуйте, — произнес он и замолчал, теряясь, как назвать ее, то ли по имени-отчеству, то ли по фамилии Матвиенко.　

— Кто это говорит? — нетерпеливо спросила она.　

— Как Ира? Выросла уже, наверное?　

В трубке — молчание. «Значит, узнала, — подумал он. — Неужели не ответит?»　

— А какое вам, собственно, дело до Иры? — грубо спросила она.　

— Ира моя дочь.　

— Вы ошиблись, гражданин Гречкин. У Иры другой отец, который удочерил ее, — и положила трубку.　

Новость была ошеломляющая. «Как это можно при живом-то отце! — негодовал он. — Пусть я плохой, никудышный, но все-таки родной отец». В нем зрела решимость, что оставлять этого без последствий нельзя. Ире только десять лет, у нее все впереди, и он станет для нее настоящим отцом.　

Рассказав о состоявшемся разговоре с бывшей женой Нине, он запальчиво заявил:　

— Я добьюсь, чтобы меня восстановили в правах отца, и тогда все пойдет по-другому…　

— Давно бы так, — поддержала его Нина. — Я считаю, что это позор, когда живому родителю дают полную отставку.　

Мнение Нины укрепило в нем решимость все выяснить до конца и бороться за свои отцовские права.

Тамара Сергеевна была женщиной энергичной, делала все быстро, решения принимала сразу, без оглядки. Медлительный и уж слишком ко всему безразличный Григорий Кириллович вначале удивлял ее, а потом стал вызывать чувство раздражения. Как бы сложилась у них семейная жизнь в дальнейшем, трудно сказать, возможно, характеры бы, как говорится, и притерлись… Но Григорий Кириллович завел себе симпатию на стороне, поздно возвращался с работы, исчезал куда-то в выходной день, а однажды и вовсе не пришел ночевать домой.　

Маленькой Ирине был всего один месяц, но это не помешало Тамаре Сергеевне показать мужу на дверь.　

— Вон! — крикнула она. — И чтобы ноги твоей здесь больше не было.　

Григорий Кириллович не стал оправдываться. Но если бы и попытался это сделать, решение Тамары Сергеевны уже изменить было невозможно.　

Когда за мужем закрылась дверь, он перестал существовать для нее.　

А через определенное время в ее привычную и однообразную жизнь вторглись новые чувства и переживания. Однажды в хирургический кабинет пришли отец и сын. Отец Иван Чеснихин был высок, с мощными мускулистыми руками. По сравнению с ним сын выглядел крошечным и тщедушным. Он плакал и, протягивая вперед обвязанный тряпочкой палец, приговаривал:　

— Ой, вава, вава, вавочка…　

— Тебя как зовут? — спросила мальчика Тамара Сергеевна.　

— Юра, — ответил он сквозь слезы.　

— А лет тебе сколько?　

— Четыре.　

— И два месяца, — дополнил отец.　

Большой палец у Юры распух, стал багрово-красным. Обрабатывая его, Тамара Сергеевна возмущалась:　

— Допустить до такого! Еще немного, и опухоль пошла бы дальше, так и руки можно лишиться.　

— Вы уж извините, доктор, — оправдывался Чеснихин. — Я был занят на работе, а мальчика некому было отвести в поликлинику.　

— А мать что же?　

— Да, понимаете, у нас нет матери…　

Тамара Сергеевна подняла голову и взглянула на смущенного Чеснихина.　

— Кто же за Юрой ухаживает?　

— Я сам.　

Когда операция была закончена и палец Юры туго забинтован, Тамара Сергеевна взяла историю болезни, чтобы сделать там записи. Открыв первую страницу, она сказала:　

— Оказывается, Юра, ты мой сосед… Я живу в девятом доме по улице Садовой.　

— А мы — в одиннадцатом, — подсказал Чеснихин. — Так что милости просим к нам в гости…　

— Спасибо, — весело поблагодарила Тамара Сергеевна. — Но раньше вы ко мне придете на прием — через два дня.　

— Я на работе буду, — сказал Чеснихин. — Но ничего, попросим соседку, авось, не откажет.　

Тамара Сергеевна внимательно посмотрела на смущенного и от этого вспотевшего Чеснихина.　

— Где вы работаете, Иван… — Она заглянула в историю болезни и дополнила: — Терентьевич?　

— Кузнец я, на машиностроительном…　

— Ладно, я сама зайду за Юрой и сделаю все, что надо, а вы, кузнец, куйте железо или что-то там еще…　

— Как можно, доктор!　

— Все можно, Иван Терентьевич…　

В тот момент ни Тамара Сергеевна, ни Чеснихин не могли даже предположить, что их случайное знакомство на этом не закончится, а будет продолжаться и приведет к счастливой развязке — браку и семье. Две двухкомнатные квартиры они обменяли на одну четырехкомнатную. Юра, который не знал своей матери, стал называть Тамару Сергеевну мамой, а маленькая Ира, тоже не знавшая своего отца, стала называть Чеснихина папой. К этому времени и относится возврат исполнительного листа фабрикой индпошива.　

Получив этот документ на руки, Тамара Сергеевна вздохнула с облегчением: наконец-то она разделалась с Гречкиным! Однако, спустя несколько лет, он снова напомнил о себе и прислал деньги. В извещении было написано: «Ирочке от папы». Эти слова особенно возмутили Тамару Сергеевну.　

Ира, ее славная дочурка, знала только одного отца — Чеснихина. Между ними установилась большая дружба и любовь. И вдруг все это могло поколебаться или даже рухнуть. «Такого быть не должно!» — сказала себе Тамара Сергеевна и начала энергично действовать. Она побывала в юридической консультации и исполкоме райсовета народных депутатов и получила исчерпывающие разъяснения.　

Теперь надо было все детально обсудить с мужем.　

— Как ты смотришь на то, чтобы удочерить Иру? — спросила она Чеснихина, когда дети легли спать и они остались вдвоем.　

— Я рад ее удочерить, — не раздумывая, ответил он. — Но разве это можно при живом отце?　

— И ты его считаешь отцом? — вспылила она. — Уже минуло восемь лет, как он ушел от нас с Ирой… И за это время ни разу не удосужился повидаться с ребенком, не занимался его воспитанием. Это дает право, как мне разъяснили, ходатайствовать об удочерении без согласия отца.　

Чеснихин сидел на диване в рубашке с коротким рукавом, положив жилистые руки на колени. Во всей его фигуре чувствовалась сила и спокойствие.　

— Ты хлопочи, Тома, где следует, — сказал он. — Но, если даже и не получится, я есть и буду отцом Ирины.　

Тамара Сергеевна присела рядом с мужем, прижалась головой к его плечу.　

— Ты замечательный человек, Иван Терентьевич, — прошептала она. — Спасибо тебе за все!　

Тамара Сергеевна стала хлопотать. Она ходила несколько раз в исполком райсовета и одна, и с мужем. И длилось это несколько месяцев, пока, наконец, им не выдали официальную бумагу с печатью, удостоверявшую, что Чеснихин удочерил Ирину и она стала теперь Чеснихиной Ириной Ивановной.　

Ничего этого девочка не знала. Она любила отца и не предполагала, что у нее есть еще один отец. «Лучше моего папы нет никого на свете», — говорила она подружкам. Папа провожал ее в ясли и детский сад. И в школу на первых порах отводил. Летом она, Юра и, конечно же, папа ездили в деревню, где так хорошо было на речке и в лесу. И задачи она решала только с папой.　

В этой семье безраздельно царили доверие и дружба, и нарушить их практически было невозможно. Однако Григорий Кириллович попытался это сделать. Он предъявил иск в суде к Чеснихину об отмене удочерения. А перед этим побывал в школе, где училась Ирина, и встретился в учительской с классным руководителем Татьяной Анисимовной.　

— Я хотел бы поговорить по поводу Иры Чеснихиной, — объяснил он учительнице цель своего прихода.　

— Кто вы, собственно, будете? — не без удивления спросила Татьяна Анисимовна, глядя на незнакомца сквозь толстые стекла очков.　

Григорий Кириллович на мгновенье смутился и, отводя глаза в сторону, негромко произнес:　

— Я отец Иры.　

— Вы, очевидно, шутите, товарищ?　

— Ничуть! Чеснихин — отчим, а я — родной.　

— Что-то я вижу вас первый раз в школе.　

— Это долго объяснять. Но обстоятельства так сложились…　

Татьяна Анисимовна немного помолчала, собираясь с мыслями, затем сказала:　

— Я знаю только одного отца Иры — Чеснихина.　

— Но я желаю, чтобы дочь носила мою фамилию, а не какого-то Чеснихина. Да вы не волнуйтесь. Я не собираюсь встречаться с Ирой до тех пор, пока не добьюсь отмены незаконного удочерения. — Он открыл портфель и достал оттуда две коробки шоколадных конфет. — Я попросил бы вас передать одну коробочку моей дочери, а вторая — мой подарок вам.　

— Ничего я от вас не возьму, товарищ.　

Татьяна Анисимовна оглянулась, но в учительской еще никого не было. Ей не хотелось оставаться больше в обществе этого лысоватого и толстого человека, объявляющего себя отцом лучшей ученицы в ее классе.　

Григорий Кириллович с раздражением вспоминал свой визит в школу. Обдумав по порядку весь свой разговор с классным руководителем, он пришел к выводу, что Татьяна Анисимовна уже заранее была настроена против него. И никем другим, как Тамарой Сергеевной. «Что ж, это будет одним из доводов на суде в мою пользу», — решил он.　

Время суда приближалось. Григорий Кириллович, по его мнению, сделал все, чтобы «выиграть» дело. Он нанял опытного адвоката, собрал необходимые сведения и документы, разыскал свидетелей. На собеседовании у народного судьи Раисы Николаевны, молодой и очень внимательной, он гневно обличал Чеснихина, лишившего его отцовских прав на дочь. Чеснихин тоже присутствовал на собеседовании, но он молчал, нагнув свою большую голову и упершись руками в колени. На вопрос Раисы Николаевны, признает ли иск, Чеснихин отвечал: «Я право, не знаю, что вам сказать… Рассудите нас по закону. И если случится, что нас разлучат с Ирой, нам обоим будет больно». Григорий Кириллович хотел сказать, что и ему, кровному отцу, тоже больно, но промолчал. «Дело не в переживаниях, — успокоил он себя, — а в принципе…» Ира, конечно, не пойдет к нему и останется жить у Чеснихина, — в этом можно не сомневаться. Но фамилию она все-таки будет носить родного отца.　

В самом начале все складывалось вроде бы в его пользу. Григорий Кириллович, как истец, на суде выступил первым. Раиса Николаевна, проводившая с ними собеседование, слушала его очень внимательно. Народные заседатели тоже как будто сочувствовали ему.　

— У нас с гражданкой Матвиенко не сложилась семейная жизнь, — говорил Григорий Кириллович. — Но это не означает, что интересы ребенка должны быть ущемлены… Я имею в виду нашу дочь Иру. На самом же деле случилось так, что бедную девочку лишили отца! Спрашивается: кому это надо и зачем? Я обеспеченный человек, хорошо зарабатываю и в состоянии оказывать помощь дочери. Но гражданка Матвиенко не желает получать с меня деньги… В конце концов я пекусь не о ней, а о своей дочери.　

Судья удивленно подняла глаза: в этом зале чаще всего пытаются отвертеться от алиментов, а тут брать их не хотят.　

— Почему именно спустя несколько лет после удочерения вы предъявили свой иск? — спросила судья.　

— От меня скрыли этот факт, и я узнал случайно, что лишен отцовства.　

— Вы когда-нибудь встречались с дочерью?　

— Нет, не встречался.　

— Вам кто-нибудь мешал в этом?　

— Я знал, что ее мать категорически против, поэтому и не искал встреч.　

— Следовательно, в воспитании дочери вы не принимали никакого участия?　

— Я полагал, что мать Ирины сама справится с этим.　

— Выходит, вы забыли о своих обязанностях отца? Так, что ли? — неожиданно спросил адвокат.　

— Но позвольте! — недовольно воскликнул Григорий Кириллович.　

— По вашей реакции я вижу, что вы не согласны с этим. И догадываюсь почему. Но вам незачем было возбуждать этот иск, ходить по судам, тратить драгоценное время…　

— Наверное, лучше будет, товарищ Родин, если истец сам, без наводящих вопросов, изложит свои соображения, — прервала адвоката судья.　

— Не возражаю, — охотно согласился адвокат и обратился к Григорию Кирилловичу: — Зачем вы хотите возвратить себе отцовство? В юридическом плане, конечно. По естественным законам вы были и остаетесь отцом…　

— Я уже говорил, что Тамара Сергеевна всячески ограждала меня от дочери.　

— Чем вы можете подтвердить свои слова?　

— Уже хотя бы тем, что она отказалась от алиментов.　

— Вас предупреждали органы опеки и попечительства за уклонение от воспитания ребенка?　

— Никогда.　

— А вы знаете, что это предусмотрено в законе?　

— Теперь знаю…　

— Все яснее ясного, — заметил адвокат, давая понять, что больше вопросов он задавать не станет.　

Григорий Кириллович приободрился и стал спокойнее. Он сидел ровно, не касаясь спинки стула, чтобы не измять нового костюма. И ему казалось, что любые доводы, которые могут быть приведены со стороны ответчика, разобьются о неопровержимые факты, которые были только что установлены. Григорий Кириллович еще больше утвердился в своей правоте, когда услышал показания Чеснихина. Тот совершенно не опровергал его, говорил сбивчиво и непоследовательно.　

— Так уж получилось, что я стал отцом. Ире тогда было около двух лет, когда я взял ее на руки… Я делал все, как отец, мы с Ирой большие друзья… Она сама стала называть меня папой.　

Раньше Чеснихин никогда не задумывался над этим. Он не искал выгод, удочеряя Ирину. Наоборот, возлагал на себя дополнительные обязанности.　

— Я был отчимом, а стал отцом.　

— Отцом по закону? — уточнил Григорий Кириллович.　

— И на деле. Говорят же, что не та мать, которая родила, а та, которая воспитала ребенка. Это, по-моему, относится и к отцу.　

Свидетели со стороны истца подтверждали известные факты: о возврате исполнительного листа, о намерении Григория Кирилловича помогать дочери, чтобы она ни в чем не нуждалась. Зато Тамара Сергеевна рассказала кое-что новое, относящееся к причинам, побудившим пойти на такой шаг, как удочерение Ирины.　

— Я буду откровенна, — заявила она. — На меня Гречкин произвел самое отрицательное впечатление. Он изменял мне почти с первых дней нашего супружества, не хотел иметь детей. Категорически не хотел. Григорий Кириллович не выносил пеленок, детского плача. Оставив дочь, ни разу не поинтересовался ею…　

— Вы же были против! — выкрикнул Гречкин.　

— Да, я была против. Но настоящий отец нашел бы пути, чтобы видеться с дочерью. И если бы я убедилась, что он любит дочь и желает помогать ее воспитывать, то против этого не могла бы возражать. В самом же деле Гречкин забыл о существовании Ирины. Но нашелся благородный человек, — она взглянула на Чеснихина, — и стал для девочки прекрасным отцом.　

Григорий Кириллович начал нервничать, чувствуя, что чаша весов склоняется в сторону Чеснихина. Увидев, как в зал вошла классная руководительница Татьяна Анисимовна, он резко вскочил с места и сказал:　

— Я даю отвод свидетельнице!　

— По какой причине? — спросила судья Раиса Николаевна.　

— Свидетельницу настроили против меня. Я встречался с ней в школе, и она не допустила меня к дочери…　

— Ваши возражения будут занесены в протокол, — успокоила его судья. — А свидетельницу мы все-таки послушаем.　

— Никто меня не настраивал против этого гражданина. Он был в школе, но о встрече с дочерью не было речи.　

— Вы встретили меня в штыки! — зло бросил Григорий Кириллович.　

— Возможно, я была с вами несколько резка… Но, поймите, для меня дорога судьба Иры.　

— Что вам известно о Чеснихине? — спросила Раиса Николаевна.　

— Товарищ Чеснихин — примерный отец. Он регулярно посещает родительские собрания, является слушателем родительского университета. Ира очень любит своего отца и во всем хочет быть похожей на него…　

— Не считаете ли вы, свидетель, что товарищ Гречкин, осознав свои ошибки, мог бы тоже быть хорошим отцом? — спросил адвокат.　

— Возможно, и стал бы… Но время упущено. И теперь уже ничего изменить нельзя. Отец — это не перчатки, которые можно менять.　

Последней выступила представительница органов опеки и попечительства:　

— Действительно, органы опеки и попечительства в свое время не сделали предупреждения гражданину Гречкину и не напомнили ему о родительских обязанностях… Но я не думаю, что в данном конкретном случае это упущение можно истолковать в пользу истца. Удочерение может быть отменено лишь при условии, что такая отмена не противоречит интересам ребенка. Здесь, в суде, мы бесспорно установили, что у Ирины есть только один отец — Иван Терентьевич Чеснихин… Поэтому я считаю, что в иске гражданину Гречкину следует отказать.　

Минут через двадцать суд ушел в совещательную комнату, но Григорий Кириллович не стал ждать решения — он знал наперед, что оно будет не в его пользу.