Послесловие к приговору

СВИДЕТЕЛЬ

Сквозь дремоту Клара Журавлева услышала прерывистое дребезжание звонка над дверью. «Кто бы это мог быть?» — недовольно подумала. На дворе ночь темная и ветреная. Мягко ступая в комнатных тапочках, она подошла к входной двери и приоткрыла ее.　

Холодный ветер ворвался в приемное отделение. Клара, поеживаясь, просунула голову в щель между дверью и косяком:　

— Кто там?　

Никто не ответил. Но она явственно услышала стоны и какое-то бульканье. Запахивая полы халата, медсестра выскочила из помещения. На широком цементном крыльце лежал мужчина. В неярком свете одинокой лампочки Клара увидела запекшуюся кровь в волосах незнакомца, ссадину на лице.　

— Помогите! — прохрипел он.　

— Кто это вас?　

— Нико-лай… Мура… Мура…　

— Кто?.. Кто?..　

В ответ раненый ничего уже не сказал.　

Клара подхватила пострадавшего под руки и, напрягая силы, втащила его в приемную. Потом трясущимися руками схватила телефонную трубку, набрала номер.　

— У меня в приемной раненый. В очень тяжелом состоянии.　

Через несколько минут появились с носилками врач, медсестра и санитарка. После короткого осмотра пострадавшего отнесли в операционную.　

Клара Журавлева несколько раз повторила врачам и сестрам рассказ о том, как она обнаружила неизвестного на крыльце больницы. Как услышала имя злоумышленника «Николай». Но о фамилии умолчала. Складывая по слогам то, что произносил раненый, Клара с ужасом убеждалась, что получается фамилия Муравьев. Но ведь она ясно слышала только «Николай», а все остальное — догадки…　

— Это дело рук грабителей, — авторитетно заявила няня Тимофеевна. — У бедняжки ни денег, ни часов… Я сама снимала с него одежду. И хорошо, что ты, сестричка, услышала его, беднягу, — обратилась она к Кларе, — а то к утру скончался бы…　

Оставшись наедине в приемном покое, Клара нервно шагала из угла в угол. Николай Муравьев — ее знакомый, даже больше, чем знакомый. Вот уже около года они встречаются, собирались пожениться, и вдруг такая история…　

Женщина знала, что раньше Муравьев был дважды судим, отбыл оба срока, ныне работает в дистанции пути башмачником. Неужели опять взялся за старое?　

Она приняла еще одного больного. Но все теперь делала машинально. Слезы то и дело навертывались на глаза.　

Николай Муравьев лежал у них в больнице дней десять, и они как-то сразу нашли общий язык. С ним было легко и спокойно. И только одно смущало — его судимость. Но разве люди не исправляются?　

Клара решила выйти замуж за Муравьева. И вдруг все могло рухнуть!　

Пять часов шла операция. Клара сменилась с дежурства в восемь утра, но не уходила — ждала результата. Наконец, пострадавшего отвезли в палату. «Значит, жив», — отметила про себя. Но хотелось знать больше, и она зашла в палату.　

— Как он? — спросила сиделку, кивнув головой в сторону больного. — В сознание пришел?　

— Что ты, сестрица. У него ведь вся голова разможжена.　

Клара медленно вышла из палаты. Она устала, и ей хотелось спать. Быстрее домой, в постель, и забыть обо всем на свете. Женщина быстро сбежала вниз, в приемную, открыла шкаф и взяла пальто. Но не успела одеться, как перед ней появился капитан милиции:　

— Одну минутку. Мне нужно у вас кое-что выяснить.　

— Я ничего такого не знаю.　

— Но ведь вы обнаружили Чернявского?　

— Так его фамилия Чернявский?　

— Да. Он работает составителем, шел со смены домой, и недалеко отсюда его пристукнули.　

Клара торопливо рассказала обо всем, что произошло прошедшей ночью.　

— Значит, Николай, — в раздумье произнес капитан. — Что ж, дело начинает проясняться…　

— Вы нашли грабителя?　

— Кое-кто у нас есть на примете, — многозначительно ответил капитан и, несмотря на свою полноту, легко вскочил со стула.　

Клара медленно шла домой, с ужасом думая о том, что Николай Муравьев уже задержан и находится в милиции.　

В квартире было тихо, тепло и уютно. И не хотелось верить, что несколько часов тому назад произошла ужасная история, которая может все изменить в ее жизни. Не раздеваясь, женщина присела на диван, закрыла глаза.　

Ее разбудил знакомый голос.　

— Николай!..　

— Ты чего? — он наклонился над ней, обдавая винным перегаром. — Дверь не заперта, и сидишь в пальто… Что стряслось?　

Она резко отстранила его от себя.　

— По какому случаю выпил?　

— На работе был, шел мимо вокзала, кореш попался. Мы и раздавили бутылку.　

Клара отошла в дальний угол комнаты и, пристально глядя на Муравьева, спросила:　

— Чернявского знаешь?　

— С чего ты вдруг о нем вспомнила? — ответил он на вопрос вопросом, запустил руку в карман куртки, достал пачку сигарет и закурил.　

— Ему проломили голову, я его обнаружила и втащила в приемное отделение.　

— Молодец, Кларочка. Жив?　

— Пока жив, но без сознания.　

— Слава богу.　

— Слава богу, что без сознания?　

— Ты меня не путай, Клара… Я ведь тебе не чужой.　

— Но и не родня.　

— Неужели ты меня подозреваешь?　

— Да.

— Какие у тебя основания?　

— Он произнес твое имя и фамилию.　

— Ха-ха, — рассмеялся Муравьев. — Он мог бы произнести и твое имя и фамилию, если бы их знал. В раненом мозгу любые слова могут возникнуть…　

…В семнадцать лет Николай Швачкин попал в воровскую шайку, его осудили. Освободился он досрочно, через год. Приехал к родителям в Жданов, несколько месяцев валялся на диване, читал.　

— Время работать, Коля, — напомнил отец.　

— Где?　

— У нас на металлургическом.　

— Не люблю дыма.　

— А я, думаешь, люблю? Но вот уже четверть века в доменном цехе.　

Отец определил Швачкина на завод учеником слесаря. Восемь дней Николай ходил на работу, но в ремонтной мастерской ни за что не хотел браться. Мастер слегка пожурил парня. И этого было достаточно, чтобы Швачкин бросил работу. Он забрал дома сорок рублей, оставленных матерью на хозяйственные нужды, и исчез. С тех пор и путешествует по стране. Его дважды задерживали в Риге и в Красноярске, предупреждали за нарушение паспортного режима. Швачкин уверял работников милиции, что ищет работу по душе, давал обещания начать честную жизнь, но все это делалось лишь для вида.　

Теперь он стал осмотрительнее, находил любую сдельную работу и, получив деньги, ехал дальше. Так очутился на станции Терновская. Здесь он бывал и раньше, знал, что можно переночевать, — в котельной на чердаке около теплой трубы. Швачкин проник туда незамеченным и, прислонившись спиной к теплым кирпичам, сразу же уснул. Проснулся, когда на улице уже было светло, осторожно открыл дверку, ведущую во двор котельной, огляделся и, никого не увидев, спустился вниз. У самого забора заметил гладкий металлический ломик, тут же поднял его и спрятал в рукав: авось, пригодится.　

Хотелось есть, и Швачкин заспешил к вокзалу, чтобы перекусить в буфете. В скверике на обочине песчаном дорожки заметил что-то черное и блестящее.　

— Кошелек! — обрадовался. — Не иначе, как бог послал…　

В кошельке было немного мелочи. Швачкин разочарованно сунул находку в карман и побежал на перрон. Буфет был закрыт, и это означало, что еще рано и надо подождать. К тому же железный стержень в рукаве мешал, и его надо было выбросить.　

Швачкин торопливо выбежал из вокзала и лицом к лицу столкнулся с капитаном милиции.　

— Одну минуточку, — остановил его капитан. — Мы с вами как будто уже встречались?　

Швачкин бросился в сторону, пытаясь убежать. Но капитан, с виду неповоротливый, проворно кинулся за ним и цепко схватил за руку выше локтя.　

— Идем со мной, голубчик!　

Швачкин съежился, как от удара, и вытряхнул из рукава железный стержень, который с глухим звоном ударился об асфальт.　

— А это что за штучка? — спросил капитан. — А ну подними!　

Швачкин нехотя повиновался и подал капитану стержень.　

В линейном отделении милиции его обыскали. К железному стержню прибавилась еще одна улика — кошелек. Швачкин ничего не знал о нападении на составителя Чернявского и был спокоен. «Здесь тепло, — рассуждал он про себя, — и если дадут поесть, а дать должны, то можно считать, что ничего особенного не случилось».　

Однако, спустя полчаса, благодушное настроение у Швачкина испортилось. Он сообразил, что его принимают за кого-то другого. Через несколько дней все прояснилось. Его обвиняли в разбойном нападении на составителя Чернявского. И это обвинение подкреплялось вещественными доказательствами. Кошелек, изъятый у Швачкина, предъявили на опознание жене потерпевшего — Клавдии Чернявской, и она без колебаний опознала его среди двух других.　

Швачкин вначале оправдывался. «И стержень, и кошелек нашел», — твердил он. Ему не верили. Следователь, тот самый капитан, который задержал его, спрашивал, куда он девал деньги и золотые часы, отобранные у составителя.　

Было известно, что Чернявский перед началом работы получил аванс — девяносто рублей. Денег в кошельке не оказалось. Швачкину зачитали протокол опознания Клавдией Чернявской кошелька и заключение судебно-медицинского эксперта, который допускал, что ранение потерпевшему в область головы могло быть причинено металлическим предметом. Наконец, медсестра Клара Журавлева утверждала, что потерпевший назвал имя «Николай».　

Улики повергли Николая Швачкина в уныние. Ему стало казаться, что выхода нет, кроме одного — взять вину на себя.　

Приняв решение, Швачкин крепко заснул, а утром потребовал, чтобы его допросили.　

До здания народного суда, расположенного через улицу напротив вокзала, Клару провожал Николай Муравьев.　

— Я тоже послушал бы, — сказал он, — но надо на работу.　

— Тебе же во вторую смену, — заметила Клара.　

— Надо подменить больного башмачника.　

Клара дальше не стала уточнять: если он не может, то и разговаривать не о чем. Ей одной даже лучше будет. Тем более, что у них отношения в последнее время осложнились. Пока все не прояснится окончательно, разговор о женитьбе был отложен. Клара ждала, что Чернявский поправится и скажет, кто напал на него.　

Чернявский поправлялся, но начисто забыл все то, что с ним приключилось, — провал памяти.　

Теперь Клара ждала суда. Если будет признано, что грабитель Швачкин, то ей нечего больше сомневаться.　

Войдя в продолговатый зал, она сразу же за барьером увидела молодого, худенького парня. У него было остренькое лицо и льняные волосы. Людей в зале оказалось немного, и парень смотрел на них лениво, с усмешкой. «Есть ли у него родители?» — подумала Клара. Но выяснять это было некогда. Прямо за небольшой сценой открылась дверь, и в зал вошли судья Осокин и народные заседатели. Клара знала судью. Он отчитывался о своей работе у них в больнице, несколько раз выступал с лекциями.　

Женщине очень хотелось послушать показания подсудимого, но вскоре ее и других свидетелей попросили выйти из зала.　

— Через некоторое время мы вас пригласим, — объяснил судья Осокин.　

Кроме Клары было еще четыре свидетеля, и среди них мать Швачкина, высокая моложавая женщина. Волосы у нее были, как и у сына, мягкие, льняные. Клара подошла к ней и участливо спросила:　

— Вы, наверное, очень переживаете?　

— Мой сын — отрезанный ломоть, — жестко ответила та и отвернулась.　

К Кларе подошел один из свидетелей — хирург, который оперировал Чернявского, и они стали разговаривать о своих больничных проблемах.　

Прошло около часа, дверь зала судебного заседания открылась, и оттуда выглянул милиционер.　

— Свидетель Журавлева, — громко произнес он. — Вас вызывают…　

Он не уточнил, кто вызывает и куда, но это и так было понятно. Клара оставила хирурга и быстро, почти бегом, устремилась к милиционеру. Тот открыл дверь шире и пропустил ее в зал. Несколько шагов, и женщина стала на узкие подмостки трибуны.　

Судья неторопливо предупредил о том, что она должна говорить суду только правду и не должна отказываться от дачи показаний, попросил рассказать, что ей известно по делу.　

— В ту ночь было очень холодно, — начала Клара и замолчала — спазмы сдавили ей горло.　

— Я понимаю, вам трудно вспоминать обо всем, что произошло, — сказал Осокин, — но для правильного решения судьбы подсудимого, — он кивнул в сторону Швачкина, — это надо сделать…　

Клара почти слово в слово повторила свои показания, которые дала на предварительном следствии. Ей задала несколько уточняющих вопросов прокурор, и Клара вспомнила, как та привозила в больницу мужчину, наверное своего мужа, и они долго сидели в приемном отделении.　

Адвокат, прежде чем задать вопрос, внимательно посмотрел на нее, будто не видел до этого, и громко спросил:　

— Свидетель Журавлева, вы точно слышали имя «Николай» или, быть может, вам это только показалось?　

— Я говорю, что слышала, — торопливо ответила Клара. Если бы адвокат спросил ее иначе: не называл ли раненый и фамилию, то она ответила, бы утвердительно. Но никто ни на следствии, ни в суде ее об этом не спросил. Клара облегченно вздохнула, когда судья разрешил ей сесть.　

Остальных свидетелей допросили быстро. И только мать Швачкина, которую вызвали последней, надолго задержала внимание суда. Она говорила с болью:　

— Вот уже почти полтора года от него не было вестей… Мы думали с отцом, может быть, сын где-нибудь работает, а он людей грабит…　

— Ты ошибаешься, мама! — не выдержал Швачкин.　

— Как это я ошибаюсь? Ты ведь сам признался…　

— Так получилось…　

— Что означают эти слова, подсудимый? — насторожился Осокин.　

— Ничего.　

Судья повертел в руках авторучку, потом сказал:　

— Ваш сын вначале не признавался и давал другие объяснения… Так ведь Швачкин?　

— Моим первоначальным показаниям не поверили, — Швачкин вздохнул, и в глазах его впервые отразилась грусть.　

— Давайте еще раз разберем доказательства, — решил судья. И, обращаясь к прокурору, объяснил: — Думаю, что в интересах истины это будет не лишне.　

Прокурор вздернула плечами, дескать, напрасная трата времени, но промолчала. А судья продолжал:　

— Вот вы, Швачкин, утверждали, что деньги отдали какому-то бродяге, имени и фамилии которого не знаете. Но это не логично. Вы отдаете все деньги, а себе оставляете пустой кошелек?　

Швачкин ответил:　

— Я в лицо знаю того бродягу, и никуда он от меня не денется…　

— Допустим. Но зачем вы отдаете ему золотые часы?　

— Часы? — переспросил Швачкин. — Но ведь это же улика, и я от нее избавился…　

— А кошелек разве не улика?　

Швачкин ничего не ответил.　

— Давайте пойдем дальше, — продолжал Осокин. — Ваше имя Николай. И потерпевший, как только что показала свидетель Журавлева, тоже произнес это имя… Но разве в Терновске только один Николай? Вот если бы потерпевший назвал и фамилию, тогда это была бы веская улика… И потом, откуда мог знать Чернявский ваше имя?　

— Я же говорил, что встречался с ним на разгрузке вагонов.　

— И он вас запомнил?　

— Наверное, да.　

Клара Журавлева внимательно слушала разговор Осокина с подсудимым. Она понимала, что судья далеко не уверен в виновности Швачкина. «Теперь или никогда, — лихорадочно думала женщина. — Если я промолчу, то всю жизнь буду казнить себя за это».　

— Есть у нас еще и металлический стержень…　

— Разрешите слово! — Клара вскочила с места и быстро подошла к трибуне, на которой все еще стояла мать Швачкина. — Чернявский назвал фамилию…　

— Это интересно, — не удержалась прокурор и подалась вперед, чтобы лучше слышать, что сообщит свидетель.　

— Чернявский отчетливо сказал: «Николай», потом невнятно: «Мура… мура… вьев…» Мне показалось, что это была фамилия.　

— Муравьев? — переспросила прокурор.　

— По-моему, да.　

— Почему же вы молчали об этом? — строго спросил Осокин, пристукнув тыльным концом авторучки по бумагам, которые лежали перед ним.　

— Я не была уверена, что правильно поняла раненого. И кроме того…　

— Спасибо, — обернулась к ней мать Швачкина.　

Капитан милиции, который задержал Швачкина с металлическим стержнем в рукаве, проявил завидную оперативность. Через полтора часа после сообщения свидетеля Журавлевой он сделал обыск в доме родителей Николая Муравьева, и в гараже, в обшивке старого холодильника, обнаружил золотые часы, на крышке которых было выгравировано: «Дорогому брату в день 40-летия. Леонид Чернявский».　

Николай Швачкин был осужден к одному году лишения свободы условно с обязательным привлечением к труду на предприятиях и стройках народного хозяйства.　

Суд пришел к такому решению, поверив Швачкину, который заявил:　

— Мне опротивело скитаться. Хочу работать.