Пробуждение

Глава 15.

Я пролежала в больнице больше месяца с последствиями сильнейшей гипотермии – пневмонией и воспалением моче-половой системы. Мне было двенадцать, и никто не мог предсказать, как всё случившееся аукнется мне в будущем. Условия военного городка не позволяли лечить ребёнка в местной санчасти, поэтому меня переправили в областной центр. Отец приезжал часто, при любом свободном случае, как только ему это позволяла служба, из раза в раз обнаруживая одну и ту же картину, как я, свернувшаяся в калачик, лежала на кровати, спрятавшись с головой под одеяло.

Помню, как постоянно ругалась медсестра над моей хронической пассивностью и нежеланием идти ни с кем на контакт, отчего-то ей казалось, что дети должны быть постоянно в движении, даже больные дети. А мне же хотелось просто исчезнуть, я толком и разговаривать-то перестала, даже товарищу майору каждый раз доставался от меня исклюительно пустой и немой взгляд и то, только в тех случаях, когда ему удавалось хоть немного достучаться до тела под одеялом. Надеялась, что если получится слиться с серыми больничными стенами, то на этом все мои мучения окончатся. Поразительно, как людские озлобленность и непонимание смогли сделать то, что не удалось войне.

Иногда вместо отца приезжала Елена Петровна, напугавшая всех своим властным видом и построившая всех вокруг, вдалбивая в головы окружающим одну интересную мысль, что со мной нужно аккуратно. Жена дяди Бори была обычным педиатром, но жизнь среди военных в условиях ограниченного пространства смогла научить её ещё и не такому. Не знаю, что она подразумевала под своим "аккуратно", но ругаться перестали, даже тогда, когда я отказывалась протягивать руку для капельницы. И та же медсестра, которая всё рвалась меня воспитывать, однажды в попытке найти контакт с нелюдимым ребёнком принесёт апельсинку, которая так и останется лежать в моей тумбе.

Сейчас мне отчего-то очень стыдно за ту апельсинку, потому что человек же вроде как старался, и совсем не её вина была, что маленький пациент просто не хотел жить.

Всё изменилось в один день. Не то что бы кардинально, но что-то такое пошатнулось в моих упаднических настроениях. Я уже почти две недели пролежала на больничной койке «в обществе собственной грузной тени», когда вместо отца приехала ОНА. Я безошибочно угадала её присутствие задолго до того, как Анечка решилась зайти в палату и сесть на край моей кровати.

Матрас привычно прогнулся, отец тоже всегда садился рядом. Сначала она просто молчала, рассматривая сжатый комок нервов под одеялом. А я настолько боялась пошевелиться, что уже через минуту все мышцы начало сводить от напряжения и боли. Тонкие пальцы почти невесомо прошлись по моей спине, безошибочно находя выступающие позвонки под тонким одеялом.

-Асель, - звал меня голос, а я лежала, закусив губы и борясь с накатывающими слезами. Отчего-то казалось, что она приехала со мной ругаться, требовать свой кошелёк и стыдить. Иррациональные мысли. Отец в первую же нашу встречу, после того, как его пустили ко мне, пояснил, что все знают, что это не я взяла чужой кошелёк. Подробности он опустил, но во мне возникла стойкая уверенность, что отец всё знал. Несказанное «Артём» ещё долгое время будет висеть между нами. К слову, с этого дня, Тертышный-младший больше ни разу не пересекал порог нашего дома. Но о том, что случится между отцом и его сыном, я узнаю сильно позже.

А пока я лежу под одеялом, утопая в страхе при мысли о том, что Анна Викторовна здесь, и что приехала она за своим возмездием. Но ничего такого не последовало. Она просто сидела рядом, продолжая гладить мою спину.

-Мне так жаль, Асют, как же мне жаль, - иногда сбивчиво шептала она. И это «Асют» согревало что-то внутри меня. Меня так звала только она, для всего остального мира я всё ещё была Асель. Дурацкое имя, выпячивающее моё происхождение и мою «неправильность», спустя несколько лет при получении паспорта, я решу эту проблему.

Аня говорила что-то ещё, но я сильно не вникала в смысл слов, уносимая вдаль одними нотками её обеспокоенного и нежного голоса. Наверное, я задремала, расслабленная поглаживаниями и тихими речами, потому что недовольный бас отца прозвучал для меня абсолютно неожиданно.

-Что вы тут делаете?! – прохрипел он на Аню, которая мгновенного вскочила с кровати, разрывая всякий контакт со мной.

-Я… - неуверенно попыталась отбиться она, но человека напротив было почти невозможно переспорить

-Помнится я запретил вам на пушечный выстрел подходить к моему ребёнку! Или вам мало того, что вы уже натворили?! – для вечно сдержанного отца, в котором сейчас вовсю так и кипело негодование, это было практически целое выступление. – Поражаюсь…

-Помолчите! – впервые в моей жизни закричала Анна Викторовна, обычно школьников она прекрасно ставила на место лишь одним взглядом. – А я вам уже объясняла, что я никогда ни в чём не подозревала Асель! Но, тем не менее, своей вины я не умаляю. Раз так получилось, что я позволила возникнуть этой ситуации…

-Именно, что позволили! - по громкости не уступал отец.

Наверное, они бы ещё многое друг другу высказали, если бы не появившийся в дверях врач, отчитавший моих взрослых за скандал, устроенный ими в больничной палате. Оба заткнулись, но нервное дыхание подсказывало, насколько оба на взводе.

-Вам лучше уйти, - холодно отчеканил отец.

Аня болезненно вздохнула, немного постояв на месте, переминаясь с ноги на ногу.

-Мне правда, очень жаль… У вас замечательный ребёнок. Асель она… способная и… особенная. Извините.

Она уже собралась уходить, сделав пару робких шагов в сторону грозного майора, чтобы обойти его стороной, но тут в игру вступила я, про которую все за время скандала просто-напросто успели позабыть, зашевелившись под одеялом. Взрослые примолкли, даже дыхание задержали. Наконец-то, на свет появилась моя черноволосая голова.

-Вы… ещё придёте? – хриплым голосом, одновременно и бледнея, и краснея, поинтересовалась я, после чего стыдливо отвела глаза, испуганная своей дерзостью.

-Приду. Обязательно приду, - тут же отозвалась моя учительница, украдкой утирая одинокую слезу, скатившуюся по её щеке. – Если ты, конечно, захочешь.

Я посмотрела на растерянного отца, ища его разрешения, на что он пожал плечами, что на нашем языке означало: «Поступай, как знаешь».

-Хочу.

Она приезжала каждые выходные, привозя с собой пакет домашней выпечки и новую книгу. Я всячески старалась казаться безразличной, воротя нос от предложенных угощений и демонстративно отворачиваясь к стене. Всё просто. Опасалась, что если Анна Викторовна догадается, как много значат для меня её визиты, то… больше я её не увижу. Странная логика одного отдельного ребёнка. К тому же, Владимир значительно напрягался в её присутствии, то замыкаясь в себе сильнее обычного, то начиная нести какую-то ересь, что уж совсем было на него не похоже.

Но Аня каким-то удивительным образом умудрялась находить подход к нам обоим, вручая бравому офицеру кулёк с пирожками, который тот потом старательно жевал, решая проблему своей речевой активности, и читая мне книги. Она читала так, что мы просто обалдевали, я всегда слушала её голос, открыв рот и до рези в газах рассматривая трещины на стене, которые затейливо сплетались в удивительные образы из книг. Аня всегда останавливалась на самом интересном месте, потягивалась и говорила, что уже поздно, и ей пора домой. В этот моменты мы с отцом вылетали из нашего сладкого забытья. Он подскакивал на ноги, а я неизменно поворачивалась к Ане и просила почитать ещё. Но она ловко отнекивалась, каждый раз предлагая мне оставить книгу, чтобы я смогла узнать, чем всё окончится.

-Ну, пожалуйста, - упрашивала я с надеждой во взгляде.

-Нет, Асют, мне, правда, пора, ехать же далеко, а автобусы ходят плохо. Но ты можешь сказать, какую книгу тебе привезти в следующий выходной.

-Останьтесь ещё, - прерывал своё молчание отец, при этом дико краснея и теребя в руках заметно опустевший пакет из-под пирожков. – Я вас потом отвезу.

И она читала нам ещё немного.

Схема срабатывала каждый раз. Таким образом, мы втроём «прочитали»: «Двух капитанов», «Айвенго» и «Мы в пятом классе».

Забирали меня из больницы они уже вдвоём. Это ещё не был роман в привычном понимании данного слова, но то, что им было уютно в компании друг друга, это понимала даже я.

Мы снова зажили с отцом вдвоём. Мне можно было ещё официально не ходить в школу, чему я, к слову, была очень рада и вовсе не из-за уроков. Было тяжело представить, как я смогу смотреть в глаза людям, которые ещё совсем недавно были свидетелями… моего позора? Моей неудачи? Моего падения? Одного из моих самых худших воспоминаний, а уж мне было с чем сравнивать.

Я сидела дома. Ане совсем не понравилась данная идея, я тогда впервые услышала, как она отчитывает отца, за его «недальновидность».

-Ей учиться надо! Да у неё дыра в знаниях размером с… космос. Ты ей жизнь так сломаешь!

-Так надо, - упрямо гнул он своё. Наверное, отец и был бы рад отправить меня в школу, но когда-то принятое решение на пару с дядей Борей больше не казалось ему такой уж хорошей идеей. Владимир впервые столкнулся с тем, что не знал, как меня защитить.

-ХА! – только и возмутилась Аня, вылетев из нашей квартиры, недовольно размахивая руками и громко хлопнув дверью.

Мы тогда с отцом здорово перепугались, решив, что она ушла навсегда. Но… Анну Викторовну было не просто так напугать. И она вновь позвонила в нашу дверь ровно через полчаса.

-Я буду сама учить Асель, если вы оба такие твердолобые, - заявила она, бухнув перед самым моим носом огромную стопку учебников, из-за которой тут же захотелось взвыть и спрятаться под стол. Но природное любопытство всё-таки взяло вверх надо мной.

Наши будни тянулись однообразно и размеренно, где отец исправно нёс свою службу, я страдала над своими учебниками, а Анна Викторовна учила доброму и светлому школьников, которые отчего-то не горели большим желанием светлеть или добреть. Каждый наш день традиционно скрашивался совместными вечерами, когда Аня после занятий со мной оставалась с нами ужинать (собственно она и кормила нас этим самым ужином), после чего отец неизменно уходил провожать Аню до дому.

Вскоре я осмелилась задать отцу тот самый вопрос, который меня пугал и в то же время волновал больше всего.

-А почему Артём больше не приходит?

Он ответил не сразу, медленно убирая в сторону газету, которую читал в то время, когда мне приспичило лезть к нему с разговорами.

-Мы поругались и, боюсь, что он пока не хочет меня видеть.

Я кивнула головой, так если бы что-то понимала. Отец потянулся за газетой, но натолкнулся на мой обеспокоенный взгляд.

-Ты хочешь что-то ещё спросить?

-Нет… Да. Вы поругались… из-за меня?

Газета опять была оставлена в стороне, в этот раз насовсем.

-Асель, понимаешь, то что сделал Артём… это неприемлемо. По отношению к тебе или же любому другому человеку. Это в любом случае бесчестно. Я попытался объяснить ему степень своего разочарования, потому что я всегда учил его совершенно другому, но он… видимо пока не готов это правильно воспринять.

-Ты не хочешь его видеть, потому что недоволен им?

-Нет, что ты, - вдруг испугался Владимир, оставив всю свою сдержанность. – Он мой сын и я всегда буду рад ему. Даже не так… Я хочу всегда быть с ним рядом. Но порой это очень сложно… - в его глазах отразилось что-то такое, что даже я смогла уловить степень его тоски. – Артём всегда будет моим сыном. Точно так же, как ты… теперь моя дочь.

Он растянул губы в печальной улыбке, видимо, пытаясь как-то меня приободрить, отмечая про себя степень моего замешательства.

Владимиру не хватало сына, несмотря на общие обиды и разочарования. Это видела даже я, абсолютно не прозорливая в плане человеческих чувств. Мы никогда не разговаривали об Артёме, но в тот год не одна я обзавелась застоялой печалью на дне глаз.

Но видимо нечто очень важное сломалось между отцом и сыном в их последнюю беседу, раз оба больше не могли найти общих дорог друг к другу. Знаю, что отец ещё много раз будет предпринимать попытки начать хотя бы элементарное общение на уровне «привет-как дела», но Артём так никогда и не простит ему меня.

Однажды Аня предпримет тайную попытку достучаться до Тертышного-младшего, поймав его в школе, но тот откажется её слушать, достаточно в грубой форме указав на то, что это не её дело. Отец никогда об этом не узнает, да и я бы тоже не узнала, если б не подслушала.

-Артём, он твой отец! - в сердцах воскликнет тогда Аня.

-Анна Викторовна, вы ошибаетесь, у меня нет отца. Знаете, мой от меня отказался, - Артём скажет и улыбнётся, зло и натянуто, отчего будет ясно, что в нашем клубе разбитых сердец становится многолюдно.

Мне хотелось его ненавидеть. За сделанное, за сказанное… За то что самые близкий человек в моей жизни страдает… За то что он сам не ценил отца… Иногда меня прям подмывало, подойти и наорать на него, бурно размахивая руками и втолковывая, что действительно значит потерять кого-то. Старательно культивируя в себе злость на Артёма, я изо дня в день душила тяжёлую и всепоглощающую вину. Что по мере взросления и осознания моей роли в драме под названием «семья Тертышных», давалось с каждым разом всё тяжелее. Ведь вина означала бы, что ради справедливости я должна отказаться от отца, а это однозначно было выше моих сил. Владимир являлся центром моей вселенной, и если Ане тогда было суждено стать моей путеводной звездой, то отец всё же был основой всего.

Наша жизнь понемногу выравнивалась и входила в более или менее постоянную колею.

Под неусыпным Аниным контролем меня вернули в школу. К счастью, она слишком хорошо понимала и знала, что такое дети, поэтому Ане хватало благоразумия никогда не выпячивать наших «тёплых» отношений, хотя все, конечно же, всё знали - в мелком городишке сложно было что-либо утаить от посторонних глаз. Она решила грузить меня учёбой так, что для посторонних мыслей в моей голове просто-напросто не оставалось ни места, ни времени. Это одним махом сразу решило половину наших проблем, а так же убило у других школьников всякое желание завидовать мне. Это, конечно, ничуть не улучшало ситуации с моей социализированностью, но меня хотя бы не трогали, элементарно не замечая. Аниному примеру последовало большинство других учителей, то ли подговорённые ею, то ли просто раздосадованные тем фактом, что я месяцами просидела дома без дела. Из школы я выползала под самый вечер. Поначалу было тяжело, впрочем, со временем я втянулась, найдя в этом всём свою отдушину.

В свободное время дядя Боря или Елена Петровна брали меня с собой на работу, потихоньку и бесповоротно затягивая меня в мир медицины. Не то чтобы это было прям осознанное решение с их стороны, скорее уж простая попытка занять меня чем-нибудь.

Много лет спустя, когда я безапеляционно заявлю всем, что планирую быть хирургом, глава семейства Истоминых тяжко вздохнёт и печально покачает головой:

-Мы-таки тебя испортили.

Но это сильно потом, а в двенадцать я о таком ещё не думала, размеренно барахтаясь в своём мирке. От меня требовалось одно – учиться, что я и делала с каким-то остервенелым упорством, ибо ничего другого в моей жизни больше не было.

Анечка переедет к нам лишь через два года, хотя я точно знаю, что отец предлагал ей это значительно раньше, но она нам отказала. Отчего мы тогда знатно обалдели и приуныли, ещё не зная, что у объекта нашего обожания своя трагедия.

В один летний день она уедет из города на целый месяц, за который я чуть не сойду с ума от тоски, безделья и тёмного удушающего страха, что она не вернётся. Владимир успокаивал меня как мог, но вот кто бы успокоил его тоже… Мы, вообще/ с ним на тот момент стали уже достаточно похожими, тихим отражением друг друга.

Аня вернулась совершенно неожиданно, и сразу в нашу дверь, да ещё и с огромным чемоданом в руках. Была поздняя ночь, и мне полагалось давно спать, но тревожные голоса из прихожей заставили подскочить. Давя в себе бессознательный порыв спрятаться под кровать, я выглянула из комнаты в коридор, протиснувшись в едва приоткрытую дверь.

Зарёванная Аня стояла в крепких объятиях отца, что-то сбивчиво рассказывая и борясь с подкатывающей истерикой. Это был единтсвенный раз, когда мы видели её такой, в тот вечер, всегда собранная и уверенная в себе, Анечка выглядела несчастной и беззащитной. Важность происходящего заставила меня затаиться возле двери и не обнаруживать своего присутствия.

Если кратко, то когда-то у Ани была своя семья: горячо-любимые муж и дочка. И всё у них было хорошо и благополучно, ровно до того момента, пока они все не попали в автоаварию. Аня выжила, остальные – нет. Её приезд в наш городок был слабой попыткой сбежать от одиночества и отчаянья большого города, где всё, так или иначе, напоминало об утерянной семье. На самом деле прошло много лет, прежде чем Анна Викторовна решилась на такой кардинальный ход, она пыталась найти причины жить в служении любимому делу, а по итогу нашла нас с отцом. Это было сложно… попытаться стать частью новой семьи и не чувствовать себя предательницей, по отношению к своим единственным, всё ещё горячо-любимым, но так несправедливо ушедшим.

Когда я подрасту, Аня сама мне ещё раз расскажет свою историю, а я так и не смогу подобрать нужных слов, чтобы выразить своего сочувствия в полной мере. Мир странная штука. Жестокая и страшная, но отчего-то только в своих трагедиях он раскрывает перед нами значимость простого человеческого тепла.

Я никогда не смогу назвать Аню мамой. И не потому что я её не люблю или не считаю таковой. Просто… Я уже понимала, что вряд ли смогу заменить ей утраченное дитя, точно так же, как и не смогла Владимиру до конца заменить Артёма.

Они поженились, когда мне было четырнадцать. Я была длинная и до болезненного худая, из-за чего Аня каждое утро обречённо вздыхала, пытаясь впихнуть в меня дополнительную порцию чего-нибудь. Учёбу я наверстала, и даже научилась как-то уживаться с другими людьми. Дружбы сильно не с кем не водила, но и чужой тенью себя тоже больше не чувствовала. Отец старательно нёс службу, получив внеочередное звание подполковника. А вот дядя Боря наоборот, оставил службу военного врача, и со всей своей семьёй отправился на поиски лучшей жизни.

Марина с Артёмом продолжала жить в нашем городке, при этом упорно делая вид, что нашей семьи не существует. Она тоже вышла замуж и даже родила дочь. Я иногда видела Марину Альбертовну, гуляющую с маленьким ребёнком, в компании грузного крупного замполита. К слову особо счастливыми они не выглядели, но об этом я старалась не думать, каждый раз перебегая на противоположную сторону улицы, чтобы не попадаться им на глаза.

С Артёмом было намного сложнее. Единственная школа в города лишала нас всякого шанса окончательно забыть друг про друга. Впрочем, это не мешало ему смотреть обжигающе-холодно на меня каждый раз, когда мы сталкивались в коридоре. Наверное, это тоже был выход из ситуации, тихое сосуществование, и я тоже лишь придерживалась правил игры, обозначенных не мной. Но желание стыдливо отвести глаза, просыпалось во мне каждый раз, стоило мне ощутить его присутствие неподалёку. И это стало какой-то навязчивой игрой, искать его средь толпы, болезненно ловя его улыбки, адресованные не мне. Не знаю, что это было, но мои тщетные попытки возненавидеть его по итогу обернулись страстным желанием видеть в Артёме человека, коим он был со всеми кроме меня или Ани, ну и, конечно же, отца.

Он был очаровательным и заводным, с яркой харизмой и обаянием. Но это я понимаю сейчас, а тогда… тогда его притягательность для других казалась насмешкой судьбы по поводу того, что нелюдимой мне никогда в жизни не научиться так общаться с людьми.

Был июнь, выпускники сдавали экзамены, а я торчала в школе с Аней почти до самой ночи, помогая ей проверять итоговые сочинения. У отца были военные учения с выездом на полигон, поэтому торопиться мне было некуда. Отчаянно зевала, когда Аня весело усмехнулась, глядя на умаявшуюся меня.

-Домой иди, - кивнула она мне.

-А ты? – покачала я головой.

-А у меня ещё вечерний педсовет, посвящённый успешной сдаче экзаменов и юбилею Аллы Васильевны, - хитро подмигнули мне. Я уже давно была осведомлена про неофициальную жизнь школы, со всеми её традициями и порой случающимися праздниками.

-Это надолго?

-Я быстро, покажусь там, и всё. Сидеть не хочу, но уважение засвидетельствовать надо.

Послушно кивнула головой. На улице стемнело, но мы тут все жили в глубокой уверенности, что вокруг исключительно свои, поэтому хождение по ночным улицам не воспринималось как нечто экстремальное.

На самом деле, домой особо не хотелось, но и в школе сегодня мне было как-то безрадостно. На дворе стояло лето, и во мне трепыхалось что-то такое, отдалённо напоминающее жажду приключений.

-Асют, домой придёшь, позвони на телефон учительской, чтобы я знала, что всё хорошо, ладно? – напоследок всё-таки попросила Аня.

-Будет сделано, товарищ Анна Викторовна, - комично отдав честь, отрапортовала я, за что получила очередную тёплую и любящую улыбку.

-Иди уже, – засмеялась Аня.

И я смешно крутанувшись на месте выскочила в дверь.

На улице было хорошо, дневная духота спала, дул приятный ветерок, а на небосклоне уже появились первые звёзды. Шла по дороге, задрав голову вверх и мечтая о чём-то своём. Отчего-то в мечты через раз вклинивалась улыбка Артёма, смущая меня и порождая целые волны негодования на саму же себя.

Они появились как-то неожиданно. Просто вывернули из-за угла и наткнулись на слегка растерянную меня. Все порядком пьяные, весёлые и какие-то… свободные. Артёма я заметила не сразу, наверное, потому что он был непривычно тихим и до последнего держался в стороне, в то время как его друзья восторженно засвистели, поняв, кто стоит перед ними.

-А кто у нас тут такой?! – весело заржал высокий и ушастый одиннадцатиклассник Бугаенко.

Остальные поддержали его дружным гоготом, от которого мне стало сильно не по себе. Невольно сделала шаг назад, что вызвало лишь противную улыбку на их губах.

Они медленно, но настойчиво окружали меня. Сами не понимали, чего хотят и что собираются делать, но видимо настроение было такое – поиграть. Логика подсказывала, что ничего плохого не случится, и надо просто обогнуть их стороной и уйти, но бессознательное недоверие к миру кричало мне совершенно о другом, заставляя нервы закручиваться тугим узлом и замереть на месте.

-Эй, Тёмыч, это кажется твоя замарашка, - выкрикнул следующий из парней по фамилии Левицкий, породив новую волну гомерического хохота.

Осознание того, что Артём здесь и всё видит, заставило меня гордо вздёрнуть подбородок и распрямить плечи. Дремавший во мне зверёныш недовольно зашевелился.

-Замарашка в отличие от тебя хотя бы писать умеет, - злобненько оскалилась я в подобии улыбки. – А то знаешь, над твоим сочинением сегодня рыдать хотелось…

Удар пришёлся к месту, потому что Левицкий неожиданно притих, зато его дружки оценили мой выпад, опять засмеявшись и в качестве подколки, похлопав незадачливого товарища по плечу.

-Шах и мат, Лёва, - заключил всё тот же Бугаенко.

Левицкий недовольно дёрнул плечом и сделал угрожающий шаг в мою сторону.

-На себя посмотри, ничтожество, - прорычал он мне. Наверное, я бы впецилась ему в лицо, по крайней мере, именно этого требовали давно забытые инстинкты, кулаки сжались и разжались сами собой, и уже в следующий момент на эмоциях я сделала шаг вперёд, но неожиданно между нами вырос Артём, преграждая путь сразу обоим.

-Пасть заткнул, - угрожающе велел он. До меня не сразу дошло, что слова адресованы не мне.

-Тёмыч, ты чего?! – порядком опешил Левицкий, явно не ожидая ничего подобного от своего друга.

-Что слышал. Тему закрыли и разошлись! – последнее уже было сказано всем.

-Братские узы взыграли? – вновь гоготнул Бугаенко, не понимая настроя Артёма. А с тем происходило что-то странное. Он был весь какой-то напряжённый и злой… вот только впервые в моей жизни его злость не была направлена на меня. Они ещё о чём-то долго спорили, я сильно не вслушивалась, с какой-то потаённой жадностью рассматривая лишь одного единственного человека. Он хмурился, но в целом стоял почти спокойно, закрывая меня от нервного Левицкого, который вовсю размахивал руками, даже пару раз попытался толкнуть Тёмыча, но тот продолжал, стоять на месте, лишь побелевшие костяшки на сжатых кулаках выдавали степень его взвинченности.

А потом… а потом ничего не случилось. Артём нагло отвернулся от друзей, схватил меня за руку, бросив своё командное «Пошли», и потащил меня за собой. Сопротивляться не стала, хотя волчонок внутри меня и заворчал непонимающе. Волочилась за ним, словно на аркане. Он шагал быстро и размашисто, к своим пятнадцати Артём успел не только вытянуться, но и вполне раздаться в своих плечах, поэтому мне только и оставалось, что семенить за ним, через раз спотыкаясь в темноте.

Мы остановились у нашего подъезда и долго молчали, не зная, что вообще можно сказать друг другу. Наконец, всё это надоело ему.

-Головой думай, что и кому говоришь. А то, нарвёшься так… Ну и ночью не ходи одна, - пробурчал он, глядя себе под ноги, тщательно рассматривая носы ботинок, освещённых уличным фонарём.

-Спасибо, - так же малоприветливо пролепетала я.

Ещё немного помолчали. Внутренний волчонок даже стал успокаиваться и укладываться спать, когда меня понесло на геройства.

-Артём, отец… он переживает.

Если бы он только знал, скольких моральных сил стоила мне эта одна единственная фраза, потому что по сути я предлагала ему то, чего больше всего боялась… Опять впустить свой главный кошмар в нашу жизнь, но Артём не оценил, резко изменившись в лице. Его буквально передёрнуло, а взгляд сделался холодным и циничным.

-Не выдумывай! – рыкнул он мне. – Сегодня ничего не изменилось между нами. Мне до сих пор жаль, что ты тогда не сдохла…

Я не боялась его, но вот внутри что-то безвовратно оборвалось... Артём уходил, а я стояла на месте, до крови кусая губы и не понимая, почему всё в этой жизни должно быть именно так.

Через месяц, замполита выгнали со службы из-за какого-то крупного скандала, и они вчетвером покинули наш городок навсегда. А я больше не видела Артёма ровно до тех пор, пока он не оказался на моём операционном столе.