Пробуждение

Глава 2.

Работа всегда учила принимать решения. Быстрые, чёткие и взвешенные. Порой все три качества могли противоречить друг другу, но иных вариантов просто не было. Ты либо учишься этому, либо просто вылетаешь из профессии, иначе потом никому ты не объяснишь, что всего лишь искала верное решение. Родственникам, потерявшему близкого человека, всё равно будет, а трупу в морге – тем более.

Решение принималось на ходу. И словно независимо от меня, потому что вычленить момент его принятия мне так и не удалось. Когда поспешно неслись по коридору с Яной, я была уверена, что делаю это исключительно для успокоения собственной совести и паниковатой медсестры. Когда поспешно переодевалась в операционный костюм, натягивала шапочку, маску и бахилы, уповала на то, что совесть со стороны не успокоишь. Когда мыла руки, быстрыми и отточенными движениями, старалась не думать вообще. Когда неотрывно наблюдала через стекло за тем, что происходило в операционной, клялась, что вмешиваться не буду, что только посмотреть, только обозначиться, запихивая вглубь себя мысль о том, что находясь ТАМ и оставаться безучастным практически не возможно. Даже когда мне помогали облачиться в халат и перчатки, я слала все предчувствия в топку, твердя одно – не вмешивайся.

В операционной было суетно. Верный признак того, что события развиваются крайне паршиво. Сознание фрагментарно выхватывало отдельные компоненты, чтобы потом перемешать это в голове и вынести вердикт всей ситуации. Отчего-то больше всего запоминались взгляды. Подавленные и горестные у молоденьких ассистентов. Обречённый и уставший у анестезиолога. Недовольный и обвиняющий у медсестёр. Растерянный и переполошенный у Якова Львовича. Самый ужасный взгляд, который только и может быть у хирурга в момент операции. Сознание фиксирует это всё за считанные секунды, а так же многое другое – хаотичные и судорожные движения чужих рук, показатели приборов, которые уже почти пробили допустимые значения: нитевидный пульс и низкие параметры АД. Ну и, конечно, же кровь, которой было непростительно много.

Решение было принято где-то между всем этим, словно за кадром, а вместе с тем, твёрдо и непоколебимо. Вот только я ещё об этом не знала. Не знала в тот момент, когда молча пересекала операционную, входя в круг света ламп. Не знала, когда нависала над плечом Асмолова, судорожно вглядываясь в операционное поле и понимая, что нет там ничего хорошего, и что мужчина на столе, скорее всего, доживает свои последние минуты. Не знала и тогда, когда вклинивалась в чужую операцию, нагло и безапелляционно распоряжаясь медперсоналом и требуя нужные инструменты.

Яков Львович как-то сам отошёл в сторону, дезориентированно и будто бы обиженно вытянув перед собой дрожащие руки в окровавленных перчатках, но продолжая сжимать скальпель, которым, скорее всего, планировал начать спленэктомию, ибо селезёнка и давала массивную кровопотерю. Последний шаг врача, отчаявшегося остановить обильное кровотечение. Впрочем, у человека на столе и без селезёнки было множество других сочетанных травм.

Я включилась в действие неожиданно резво, на автомате выслушивая сбивчивый рассказ ассистента и твёрдый доклад со стороны стрелянного жизнью анестезиолога. Потом пришло время действий и указаний, которые раздавала всем присутствующим чётко и по делу. Ровно до того момента как Асмолов окончательно не пришёл в себя и не опрокинул со психу таз с окровавленными тампонами, оглушив мир металлическим звоном.

-Да, как ты смеешь?! - проголосил Яков Львович, нервно хватая воздух ртом, что было заметно даже под маской. – Ты ещё об этом пожалеешь!

Я смолчала, лишь послушно кивнув головой, прекрасно осознавая, что так оно и будет. Потому что, скорее всего не вытянем… ни я, ни «молоденький парень» (как окрестила его Янка), лежащий передо мной. Но остановиться я уже не могла. Да и могла ли хоть когда-нибудь?

Асмолов выскочил за дверь. И всё замерли, на одно вшивое мгновение, испуганно уставившись на меня.

Глубокий вдох. И окончательное решение. Что и как.

-Работаем, - жёстко и уже предельно собранно всем.

Ответа нет. Лишь быстрые и привычные движения. Шум приборов. И облегчённый выдох анестезиолога. Чего-чего, а опыта Петровичу было не занимать.

Он был жив. Каким-то необъяснимым образом упрямо держался за жизнь, пока я медленно, но верно находила и зашивала многочисленные внутренние повреждения.

Он был жив. Когда вконец вымотанная я передавала его травматологам, чтобы те уже могли заняться повреждениями берда и рёбер.

Он был жив, когда отстранённая я выходила из операционной, стягивая с себя одноразовый халат.

Он всё ещё был жив, когда я вяло плелась по коридору прямо в объятия Куприянова, который небрежно схватил меня под локоть и недовольно заворчал:

-Урусова, ты совсем сбрендила, да?! Асмолов же теперь с тебя не слезет, он уже штурмует двери главного.

Он был жив, когда я отмахивалась от всех этих предупреждений, потому что ничего больше не имело значения. Кроме одного. Он был жив.

Телефон показывал три пропущенных звонка от Андрея. А у меня даже сил на раскаянье или ложь не было. На часах было далеко за 12. Отбросив сотовый в дальний угол своего шкафчика, побрела в душ. Легче не становилось, вопреки всем ожиданиям. Излюбленный способ приходить в себя давал сбой.

Что-то сдавливало грудь, словно вытравливая из неё весь воздух. Быстро переоделась, вновь игнорируя звонок мужа. Всё было серо и безэмоционально. Вот только дыхание никак восстанавливаться не желало.

Прибежала Яна.

-Ася Владимировна, Вас к главному вызывают, - хватаясь за пунцовые щёки заохала она.

-Скажи, что я уже уехала, - то ли прошу, то ли приказываю.

-Но… Он ещё карту просил.

То что я даже не садилась за карту, мы знаем обе.

-Яна. Просто. Скажи, что не застала меня, - сквозь зубы, глядя себе куда-то под ноги.

Она послушно кивает головой, а я, хватая свою сумку и куртку, направляюсь к выходу. Яна зачем-то следует за мной, видимо ожидая ещё чего-то. Перебираю возможные варианты в голове, но получается плохо, мозг, словно в тумане, работает плохо и вполсилы.

-Я в оперблок звонила, там Вашего… уже почти зашили.

Слегка притормозила. Ах да, оперблок… Парень. Ваш.

-Ян, скинь, пожалуйста, сообщение, как какие-то новости насчёт него будут.

Она послушно кивает головой.

-Сделаю, - чуть ли не рапортует она мне.

На этом было вроде всё. Кажется. Или нет?

-А как пациента зовут, знаешь?

-Нет, но сейчас в документах гляну.

-Напиши.

Она опять кивает, а я, не оборачиваясь, выхожу из здания больницы.

Сообщения нагоняют меня уже в пути, когда я ехала за рулём, а вернее стояла на очередном светофоре. К тому моменту, я уже успела выслушать гневную тираду мужа о том, какая же я всё-таки неблагодарная и невозможная.

-Ася, я так и знал! Я так и знал, что этим всё закончится! Ты хоть понимаешь, каких мне усилий стоило записать нас на консультацию к Никольской?!

-Экстренная ситуация.

-У тебя эти ситуации каждый день! Каждый грёбанный день!

-Ты же сам врач, должен понимать, - привычными фразами отбиваюсь я. На самом деле наш разговор давно шёл по привычному алгоритму.

-Вот именно, что врач! И я как никто другой понимаю, что у всего должны быть свои границы!

Возразить на это мне нечего, поэтому я просто молчу.

-Значит так, мне удалось вымолить, чтобы нашу консультацию перенесли на вечер. Если ты и на неё не придёшь, можешь вообще дома не появляться. И смело идти и подавать на развод.

На этом он скидывает звонок. Словно отрезая. Наверное, его можно понять. И даже не наверное. Лично я понимаю, и злость его тоже, и негодование, и мечты несбывшиеся, я вообще всё понимаю, но ничего уже не могу исправить.

Сразу после звонка мужа меня нагоняют праведный гнев от руководства. Сначала заведующий отделения, а потом уже и главрач. Алексей Николаевич мне много всего интересного высказал, но главная мысль, которую по его мнение мне стоило усвоить – если бы не заслуги моего отца, меня бы уже давно вышвырнули не только из больницы, но и из медицины в целом. Вообще-то, он был славным, этот округлый и усатый дядька, вот уже сколько лет бившийся со мной и моим периодически случавшимся самоуправством. Спасало лишь одно, и даже не отец. До сегодняшнего дня мы обходились без жертв.

И уже только после всего этого, мне прилетел привет от Яны.

«Операцию окончили. Состояние тяжёлое, но показатели стабильные. В реанимации».

Я даже, кажется, немного выдохнула, и уже собиралась переключить скорости, чтобы двинуться дальше, на светофоре уже горел жёлтый, как меня нагнало второе сообщение.

«Тертышный Артём Владимирович».