Работники Вечной Жизни

7 Ментальное чтение

После молчаливой молитвы Джеронимо сделал знак Лучане, что настал момент действовать. С любовью ясновидящая медсестра подошла к несчастному и, после долгого взгляда ему в лицо, она стала рассказывать:

— Отец Доменико, ваш разум открывает далёкое прошлое, и это прошлое очень важно для Бога и наших человеческих собратьев! Вы сомневаетесь в Божественном Провидении, вы ссылаетесь на то, что ваше организация не достаточно компенсировала вам здоровье, и высказываете проклятия против Отца Божественного бесконечного Милосердия… Ваша боль остаётся пропитанной проклятиями и отчаянием, вы заявляете, что силы небесные покинули вас в мрачных глубинах бездны!…

— А что, разве это не так? — вскричал несчастный, прерывая её, — вынужденный обстоятельствами человеческой жизни служить церкви, я был ею предан, и они ещё отказывают мне в праве жаловаться? В Евангелии нет приятных слов для Иуды. Я что, должен, в свою очередь, поздравлять тех, кто предал меня?

— Нет, Доменико. У ваших друзей нет намерений критиковать организации. Они просто хотят вас защитить. Вы признаёте, что отошли от своих христианских принципов? Действительно ли вы действовали как священник, верный святым принципам, которые вы приняли на себя? Ожидали ли вы рая немедленных благодеяний по ту сторону могилы только лишь потому, что вы были отмечены внешними знаками, отличавшими вас от других людей? Вы когда- нибудь оценивали значимость ответственности, от которой вы освободили себя?

— Ах, что ещё за вопросы! — воскликнул Доменико, не скрывая своей горечи. — Религиозная организация, которой я служил, обещала мне конечные почести. И разве я не был руководителем большой социальной группы? Разве не творил я святых таинств? Разве меня не рекомендовали небесам?…

Несмотря на свои протесты, отец Доменико уже проявлял признаки внутреннего преображения. Его голос погрустнел, что предсказывало ближайшую капитуляцию. Благодаря тому, что они слышат нас лишь в непосредственной близи с собой, лишь посредством органов слуха, всё это облегчало нам оказание магнетической помощи.

В конце своих сдержанных вопросов Лучана заметила:

— Церкви, друг мой, всегда велики и прекрасны. Они всегда представляют собой историю нашей божественной встречи с Отцом бесконечной любви. Они учат нас вселенской доброте, прощению ошибок, всеобщей солидарности. Но не забываем ли мы о своих преступлениях, о своих слабостях и недостатках? Обычно все мы, сторонники различных течений религиозной мысли на Земле, требуем, чтобы свершилось правосудие, но мы забываем, что понятия правосудия предполагают существование закона. Как мы можем не нарушать закона, неизменного правителя, пусть даже сочувствующего в своих проявлениях? Не согласитесь ли вы, что абсурдно жаловаться на то или иное отношение других, когда надеешься получить для своего «эго», тиранического и неуравновешенного, компенсации, предназначенные для тех, кто следит за правилами очищения, в то время, как сам представляешь собой не что иное, как экспонента в области учения?

— Ого! А как же исповедь? — Доменико был явно тронут этими словами. — Монсеньор Пардини совершил надо мной последние таинства и освободил меня от грехов…

— И вы поверили? Ваш церковный коллега мог придать вам необходимого мужества и стимулировать к служению ради будущего исправления, но он не смог бы отнять у вашей совести мрачных ментальных остатков совершённых деяний. Мы читаем в вашем сердце как в открытой книге. Затерянный во мраке, вы сомневались в Боге и его справедливости: живое описание ваших воспоминаний — это достаточное доказательство тому…

Доменико умолк, униженный, под мощным магнетическим влиянием Зенобии, которая держала его в своих руках, а ясновидящая продолжала:

— Я вижу вашу последнюю ночь, проведённую в телесном существовании. Я сопровождаю вас в течение всей холодной ночи, чувствую порывы шквального ветра в безлунном небе. Вы поехали не сквозь толпу перенаселённого центра города, а по тёмной дороге, ведущей в предместье. Я не только вижу вашу физическую форму, но и ощущаю ваше эмоциональное состояние. Воодушевлённый чарующим видением чувств, вы вошли в семью честных людей, ослеплённый чувством, лишённым уважения к тому, кто, по неосторожности, слышал ваши красивые соблазнительные и хитрые слова. Вы оставили своё тёмное одеяние, как человек, освободившийся от стесняющего пальто. Теперь, в интерьере небольшого зелёного салона, на вас надет благоухающий светло-серый кашемировый костюм. Соблазнённые учтивыми фразами, которые выражают лишь чувственные намерения, чуждые любому созидательному чувству, женщина уступает вашим домогательствам. Но кто-то следит за вами. Это мужчина, о присутствии которого вы не знаете. Он осознаёт то, что происходит, и, словно во сне, удаляется. Это её муж, который становится жертвой болезненного приступа страстей. Он идёт в соседнюю деревушку, страдая от дикой боли. Входит в большой магазин напитков и покупает литр доброго, очень дорогого вина. В отчаянии он удаляется и, спрятавшись в тени листвы деревьев, вливает в бутылку с вином небольшую дозу сильнейшего яда. После этого он ждёт вас, смакуя мысль об убийстве. Посреди ночи вы возвращаетесь домой; а ваш противник, будто вернувшись из недолгого путешествия, тепло приветствует вас, выказывая все знаки уважения и доверия к вам. Приглашённый разделить с ним стаканчик вина, согревающего в ледяную ночь, вы открываете ему дверь прихода. Спокойный, вы проходите в тёплый домашний интерьер, усаживаетесь за богато накрытый стол и с почестями пробуете вино, в которое убийца подмешал смертельного яду. У вас не было времени объясниться. Слыша ваши ужасные стоны, видя ваше искажённое от боли лицо, убийца смеётся и тихим голосом шлёт вам ругательства и проклятия. Когда ваше дыхание становится прерывистым, убийца выходит из дома за помощью, предварительно уничтожив следы преступления прямо у вас на глазах, широко раскрытых от ужаса. Ваши слуги торопятся, но напрасно. Старый священник подходит к вам в намерении услышать вас. Это, должно быть, Монсеньор Пардини, о котором вы говорили. Понимая, что вам трудно поддерживать разговор, он обращается с вопросом к преступнику, который объявляет себя вашим близким другом. С притворной грустью он рассказывает, что возвращался с вами из своего дома, где вы вели с ним и его супругой долгую и поучительную беседу, и что вы задержались у них, потому что они, как хозяева дома, настойчиво просили вас об этом. Преступник, проявляя ироническую жалость, утверждает, что вы проводили его до церковного прихода, потому что было уже поздно, и пригласили его войти, чтобы немного передохнуть, и что посреди дружеской беседы вы как-то странно упали в обморок. Напрасно вы стараетесь дать объяснения. Ваша правая рука поднимается, и указательный палец показывает на преступника. Монсеньор Пардини подходит ближе. Убийца берёт вас за почти неподвижную руку и восклицает: «Надо спасти отца Доменико! Мы с супругой не переживём такую потерю!» Священник, который занимается вами, охвачен сильным волнением. Он принимает вашего компаньона за преданного друга и начинает читать молитву для умирающих. Вы бросаете взгляд отчаяния на противника и понимаете, что ваша смерть неизбежна. Все члены вашего тела холодеют. По вашему лицу обильно течёт липкий пот, и ценой огромных усилий вы едва слышно произносите следующую фразу: «Я хочу исповедоваться, я грешен…». Но священник, который помогает вам, прикрывает вам рот с намерением облегчить ваши страдания и провозглашает: «Доменико, успокойся! Искренний священник не обязан исповедоваться на последнем вздохе; ещё сегодня ты давал священную просфору! Помяни нас перед Богом на небесах!» Затем вы получаете освобождение от всех грехов человеческого существования, и ваша духовная личность получает полную святую веру. Но слова коллеги тревожат вашу совесть. В глубине души вы знаете, что смерть застаёт вас врасплох в момент болезненного падения в бездну. Напрасно вы стараетесь обрести покой, который Монсеньор Пардини вам желает. Напрасно вы стараетесь избегать взгляда своего отравителя, который саркастично следует за вами. Ваши руки падают в бесчувствии. Ваш церковный друг держит распятие, которого вы уже не чувствуете. Ваш взор застывает в созерцании последней сцены: вы видите дверь большого алькова и нескольких слуг в слезах, стоящих на коленях. Недалеко колокол оповещает о начале погребальной службы. Наступает новый день. Но я вижу, что вы, находясь в полусознательном состоянии, ошеломлённый болью и отчаянием, не цените света зарождающегося нового дня. Снаружи зажжены свечи, и многочисленные прихожане идут отдать вашим останкам последний долг уважения, после заключения врача, который в глубине души убеждён, что вы покончили с собой, но причиной вашей кончины объявляет резкий приступ ангины, чтобы избежать скандалов и ненужных слухов в лоне уважаемой церкви. Некоторые искренне плачут, и я слышу красноречивые комментарии о вашей работе священником. Но в вас самих царит кромешная ночь. Вы кричите, словно брошенный всеми слепой в первое мгновение своей неожиданной слепоты, но никто вас не слышит. Вы рассказываете о преступлении, жертвой которого вы стали, вы требуете наказания убийце, но человеческий слух уже в другом измерении. Вы пытаетесь бежать, но беспощадные цепи приковали вас к трупу. С наступлением сумерек приступают к погребению. Храм торжественно украшен пурпурными цветами. Грустные песнопения хора возносятся ввысь, и всё внутреннее убранство храма пропитывается фимиамом. С великой помпой погребальная процессия выносит ваше тело из последнего прибежища. Вы, однако, остаётесь прикованными к разлагающимся останкам…

Описание медсестры меня сильно взволновало. Несчастная сущность казалась тронутой до глубины души. После небольшой паузы Лучана продолжила:

— С погребением тела ваша душа познала бесконечные страдания. Вы всё ещё измучены тревогой, голодом, жаждой и болью… Я не могу сказать, сколько времени вы провели в сетях подобной тревоги. Но я чувствую, как сущность какой-то несчастной женщины склоняется над вашей могилой. Она протягивает к вам свои ужасные руки и, напуганный, вы смогли разорвать связь, которая держала вас в бесформенном уже теле, и вы бежали, оставляя проклятия. Структура вашего сознания меняется. Вы вспоминаете о драме несчастной женщины, которая умоляла вас о чём-то. А! Она также стала жертвой вашей силы соблазнения. Ментальное чтение ваших воспоминаний открывает особенности последнего опыта безумной. Бедная женщина, легковерная и доверчивая! Я вижу, как она приходит к вам в дом в грозовую ночь! Вы удовлетворяете свою низшую чувственность недостойного мужчины, уверенного в абсолютной власти над своей жертвой… Бедняжка, она плачет и умоляет вас помочь ей! Она произносит слова, которые способны тронуть каменное сердце, а её отчаяние, кажется, не имеет границ. Я догадываюсь, что она говорит… Она поверила в ваши обещания и уступила вашим капризам вульгарного мужчины. Уверенная в том, что сможет избежать всех кривотолков, она вначале поверила, что никаких неприятных последствий не будет. Вы смогли воспользоваться её неопытностью в любовных играх и заявили, что связи подобного рода вам чужды. Теперь она ждёт ребёнка, и это тревожит её душу. Кто поможет ей? Кто ей придаст покоя в семье? Не было бы лучше узаконить существующую связь? Может, лучше им с честью ждать подарка в виде ребёнка, благословенного Богом? Вы слушали её мольбы, но ваша мораль не шевельнулась. С холодностью мужчин, которые умеют произносить красивые слова, вы привели церковный долг в оправдание невозможности брака, вы говорили о человеческих условностях и, в конце концов, предложили, как решение проблемы, недостойный и скорый брак вашей жертвы с последним из ваших слуг. Молодая женщина конвульсивно разрыдалась в знак отказа. Вы продолжаете свои точные и осторожные аргументы, но несчастная, начинавшая проявлять признаки безумия, покидает вас и бежит из дома на дорогу, под проливной дождь… Я следую за ней. Она возвращается в родительский дом, в шоке от жестокого удара, который вы нанесли ей. Ужас! Несчастная пользуется тем, что в эту ночь она одна дома, и глотает смертельную дозу яда: это финальный акт трагедии. Никто не слышит её криков дикой боли, потому что небо разрывается раскатами грома. Но на рассвете скорбящий отец прибегает к вашему дому и сообщает о случившейся трагедии. Его дочь умерла при загадочных обстоятельствах. Как объяснить эту ситуацию? Не лучше ли обратиться за советом к священнику? Вы узнаёте эту новость, с трудом скрывая волнение, и цитируете священные тексты, стараясь успокоить доверчивого друга. Встревоженный, вы направляетесь к её дому в трауре. Но я отлично вижу ваше ментальное состояние. Вы не скорбите о потере того, кто мог бы потревожить ваше спокойствие, вы обеспокоены лишь поиском мер, внешне достойных, чтобы остаться хозяином неожиданной ситуации. Вы поставили охрану возле тела, произнося утешительные слова, и позвали врача, вашего друга. Вот он приходит! А! Это тот же врач, который осматривал вас в последний день, веря в то, что вы покончили с собой! После долгой беседы наедине с вами, врач подтверждает естественную смерть вследствие разрыва сердечных сосудов. Огромное облегчение для вас, и ваше лицо вновь обретает своё спокойное выражение. Ваши слова утешения становятся более живыми и разумными, и вы спокойно и в раскаянии следуете за похоронным кортежем, в то время, как чей-то ужасный и волнующий взгляд следит за вами. Другие чёрные тени из невидимого для обычных людей плана сопровождают вас в этой процессии! Это мстительные души, и они очень стойкие!…

Лучана остановилась, явно тронутая увиденным, и, давая понять, что ментальный пейзаж Доменико меняется по мере появления воспоминаний, которые вызывал её рассказ, она сменила течение размышлений во времени.

— А, да! Я хорошо вижу, — в тревоге продолжала она, — одного несчастного, который, конечно же, питал к вам глубокое чувство. Он смотрит на вас с отчаянием и нежностью. Это не только ваш друг, это ваш отец. Он настойчиво жалуется на то, что вы не предоставили ему какого-то документа. Что я вижу? Вокруг вас полно живых картин скорбных воспоминаний. Вижу последнюю ночь, которую он провёл рядом с вами. С любовью и доверием он разглядывает вас. Одышка отпустила его, что даёт ему некоторую отсрочку, и умирающий передаёт вам большое завещание, где он изъявляет свою последнюю волю. Он рассказывает вам, с любовью и грустью, о своём тайном прошлом. Он был счастливым отцом не только священника, но и других детей, которые делают честь его имени, говорит он. Будучи ещё молодым человеком, он ввязывался в различные авантюры. Помимо брака, у него были и другие дети, и он не хотел уйти из жизни, не узаконив их существования. Кроме того, он хотел обеспечить им процветающее будущее. Вы слушаете, не скрывая своего интереса, После этого, по просьбе отца, вы зачитываете список небольших наследственных даров его детям. Умирающий внимательно следит за вами взглядом. Теперь вы произносите красивые слова, чтобы оправдать его ошибки прошлого. Вы умеете утешать вербальными оборотами, которые вызывают восхищение. В конце вы обещаете своему отцу исполнить его последнюю волю. Просветлённый таким образом, он признаёт ошибки молодости, совершённые им, он произносит свои «окончательные» раскаяния и говорит вам о своих надеждах на небеса, где Иисус примет его искренние пожелания исправления. Это уже были фразы, прерываемые огромной печалью, он снова умоляет вас помочь какой-то женщине и детям, которые ждут от него необходимой им поддержки… С вашей помощью он берёт в руки распятие и смотрит на него уже затуманившимся взором. Вы читаете долгую и трогательную молитву, гладя его по седой голове. Несколькими мгновениями позже, сделав усилие увидеть вас в последний раз, умирающий в последний раз закрывает глаза. Вы остаётесь одни с покойником. Вы держите указательный и большой пальцы правой руки на глазах усопшего, чтобы придать его лицу благообразное выражение. Но перед тем, как известить о смерти оставшуюся семью, вы прячете документ в массивный шкаф, так как вы настроены категорически против справедливых намерений развоплотившегося. С этого момента, как мне кажется, он и следует за вами, чтобы постоянно жаловаться на вас. Он так и остаётся в тревоге на ментальном экране ваших живых воспоминаний…

Ясновидящая снов умолкает и разглядывает различные детали сцены, в то время как несчастный Доменико шумно проявляет свои чувства, будучи не в состоянии контролировать их.

— А! Теперь, — продолжала Лучана, отдаваясь своей задаче, — я вижу ещё одного сурового преследователя. Я ясно вижу его. Это старик-экклезиаст, который покинул материальный план, обращая к вам свои вибрации ненависти. Ваши воспоминания разъясняют все факты. Вы любой ценой хотели завладеть приходом, который принадлежал ему. У вас были свои личные интересы, которые связывали вас с маленьким городком, которым руководил старый кюрэ. Вы пытаетесь осуществить своё желание с помощью убеждений. Во время долгого разговора вы предлагаете ему продать вам свой приход. Вы ссылаетесь на то, что у вас достаточно политического влияния, чтобы осуществить переход этого прихода к вам без проблем, а вы хорошо можете заплатить за его безусловное согласие на свой проект. Но старик отказывается и оправдывает это тем, что уже много лет он занимается своим приходом. Но он стар и болен. Он служил церкви верой и правдой, когда был молод и в добром здравии, и надеется умереть здесь, вдыхая такой знакомый ему воздух родного городка. Он признаёт ваше превосходство в положении, так как у вас престижные связи в лоне церкви и в общественном руководстве. Он уверяет, что при других обстоятельствах он уступил бы вам место, не колеблясь, и даже без компенсации. Но врачи советуют ему жить на берегу моря, потому что морской воздух улучшает работу сердца. Просьба старика могла бы растрогать кого угодно. Вы послушали его, согласились с ним и распрощались, затаив в душе другое намерение. Вы пошли напрямую, без обиняков, к епископу епархии, которому изложили с ложным смирением просьбу, которая так близка вашей душе. Высокий чин церкви, став жертвой вашего обмана, внимательно слушает вас и соглашается со всем, что вы предлагаете, советуя вам сначала обратиться к непосредственным помощникам старого кюрэ. У вас нет никаких сомнений или размышлений по этому поводу. Вы подкупили высокопоставленных коллег и добились того, что старый кюрэ был переведён в дальний приход в горах, где он очень скоро скончался, ненавидя вас всем своим сердцем. Отравленный гневом и неизбывными желаниями мести, он слеп к проявлениям высшей духовности и шлёт вам свою неумолимую ненависть…

Снова пауза ясновидящей, и снова, с ещё большей тревогой, Лучана продолжает своё изложение:

— Теперь я вижу ещё одну женщину. Мне кажется, она развоплотилась вследствие одной сложной операции на глаза. Да, ваш экран воспоминаний говорит об этом достаточно ясно. Она стала жертвой вашей власти очаровывать, жертвой вас, как мужчины- господина. Вот она рядом с вами, во время своей последней встречи с вами на телесном плане. Вы только что закончили обильный завтрак, и кто-то стучит в дверь вашего прихода. Это бедная женщина, преждевременно состарившаяся и почти слепая, ведомая анемичным мальчиком лет девяти-десяти, она просит у вас помощи. Перед лицом холодности вашего приёма, несчастная в трогательной своей речи напоминает о вашем беспечном прошлом и спрашивает, не забыли ли вы своего сына, которого передали ей на руки. Она плачет, жестикулирует и старается всё объяснить. Она честно работала ради его нормальной жизни, но везде её обвиняли в проституции и лености. Она героически боролась, чтобы сохранить своего сына, честно работая, но скоро заболела, и — без какой-либо поддержки — почти перестала видеть, и сейчас молила вас о помощи… Она хотела бы избавить своего сына от унижения знакомства с его бессердечным отцом; но малыш на пороге смерти, съедаемый туберкулёзом. Женщина просила у вас финансовой помощи для так необходимого для неё лечения. Наивный ребёнок грустно смотрит на вас. Вы равнодушно выслушали её и дали довольно странный ответ. Вы позвонили в колокольчик, и появился слуга; он держал на поводке свирепых собак, напугавших бедных нищих, которые вынуждены были в страхе бежать. Ребёнок, страдавший от острой анемии, умирает от истощения, а несчастная мать уходит в мир иной в доме для бедняков, произнося зловещие пожелания отмщения вам любой ценой.

Лучана снова прервала свою речь, словно для того, чтобы зафиксировать детали, видимые её взору. Внезапно она воскликнула:

— А! Какой ужас! Я вижу ещё… Ещё одну женщину с тёмными кругами под глазами и в чёрном одеянии…

Но ей не удалось закончить своей фразы.

В этот миг несчастный испустил истошный крик, разразился горькими слезами и воскликнул, застыв в моральном мучении:

— Хватит! Хватит!…

Тревожные рыдания вырывались из его груди, и продолжать было невозможно. Зенобия, с любовью придерживавшая его голову у себя на коленях, тихим голосом успокоила нас:

- Доменико восстанавливается, благодаря нашему божественному Врачевателю. Для страждущего и виновного духа слёзы — это спасительный дождь, освежающий сердце.

Затем она умолкла, в то время как мы, растроганные, следили за ней, занятой молитвой.

После долгого приступа слёз Доменико директриса Транзитного Дома попросила священника Иполито посеять новые идеи в разуме, измученном болью. Она сказала, что может занять несколько минут ментальный призыв бывшей матери развоплощённого священника, чтобы отвести несчастного в сферу Земли, следуя начальному процессу будущего перевоплощения.

Директриса погрузилась в глубокую медитацию, а Иполито тем временем возвысил голос, чтобы обратиться к нищему светом:

— Брат Доменико, Всемилостивый Господь услышал наш призыв. Действительно ли вы желаете искупления?

Я понял так, что Доменико не разобрал вопроса и, в сильном волнении от услышанных утверждений, в свою очередь, спросил:

— Ну вот! Значит, Божественная Справедливость существует и ставит оценки нашим ошибкам? Неужели существуют настолько скрупулёзные досье на самые потайные деяния Духа?

— В нашей собственной совести есть нестираемые досье наших ошибок, — пояснил Иполито сочувственным тоном, — как и справедливые досье-носители сокровенных оценок, которые славят их перед Отцом нашим Всемогущим. Закрой навсегда, друг мой, двери для своего «низшего эго». Заставь замолчать свои тщеславие, гордыню, непокорность! Не проклинай. Церковь, собиравшая нас во время цикла плоти, свята в своей основе. Мы были плохими служителями, потому что пренебрегали фундаментальными принципами ради удовлетворения своих господствующих инстинктов. Мы искали преходящее царство временной власти через проявления внешнего культа, связанного с прогнившей политикой, сознательно забывая о Божьем царстве и его Правосудии. Разве можем мы судить преданных матерей за преступления, совершённые ими ради своих детей? Вселенская церковь Иисуса Христа, собирающая всех апостолов, служителей, учеников и подмастерьев — это любящая и верная мать.

Несчастный Дух, вновь разрыдавшись, показывал свои самые сокровенные раны и вызывал в нас слёзы и сострадание.

— Не судите, — продолжал компаньон. — Сколько наших бывших руководителей искупают свои жизни в мрачных областях! Сколько их ошибалось, думая лишь о себе и забывая, что Господь «жил, чтобы делать добро»! Множество горделивых высокопоставленных лиц, руководивших нашей деятельностью и надеявшихся руководить решениями, полегли в могилы в торжественных обрядах погребения, под фанфары и славословия, чтобы прибыть сюда нищими, покинутыми всеми! Многие из них ждут лучших дней в топких глубоких болотах уничтожающей ненависти: другие зовут на помощь, в нетерпении получить покой и обновление. Почему бы также не обновиться, чтобы заняться служением такой необходимой любви, которая выкупает вас навсегда? Поднимемся, брат мой, чтобы послужить друзьям того времени, приводя их к воротам здоровья! Вспомним Того, кому мы клялись в верности на Небесах, когда были на Земле. Наказание делает тебе больно, смирение ранит тебя? А как же Он? Разве не прошёл Он священный путь, словно обычный злодей? Разве не принял он свой крест, который угнетал его до самой смерти?

— Да, — грустно признал собеседник, — всё это правда!…

Зенобия выразительным жестом попросила отца Иполито прервать свои рассуждения. Перед нами появилась особа, которая, по всей видимости, откликнулась на призыв директрисы. Это была маленькая и очень симпатичная старушка, сразу же покорившая нас своей деликатностью и благородством. Она заключила сестру Зенобию в объятия, словно та была её дочерью, и приветствовала нас, любезная и признательная. Формальные представления оказались ненужными: это была Эрнестина, преданная мать виновного священника Доменико. Она стала на колени перед несчастным сыном и, сложив молитвенно руки, стала просить Небеса о защите. Доменико, равнодушный к нашему присутствию, то ли благодаря глубокому обновлению, которое произошло с ним в этот момент и изменило его вибрационное поле, то ли благодаря невидимым силам высшего порядка, которые направляли нашу энергию на несчастного, смог увидеть вновь прибывшую. Его трогательные крики проникали нам в душу:

— Мама! Мама!…

Это существо, казавшееся таким твёрдым и равнодушным — священник, который после ретроспективы своего прошлого, вызванного Лучаной, насмехался надо многими людьми на Земле, призывал имя своей матери, словно плачущий ребёнок, потерявший семью. Он в нетерпении раскинул свои руки в поисках любимой материнской груди, и Зенобия с любовью помогла ему укрыться в объятиях своей матери. Эрнестина прижимала его к себе, и мне показалось, что материнский контакт для несчастного стал наивысшим отдохновением.

— Мама, мама! — кричал он, уткнув свою голову в материнскую грудь. — Помоги мне! Прости меня! Прости меня!

И, возможно, под влиянием ясновидящей, преобразившей его, он добавил:

— Меня нашло божественное правосудие; я — неблагодарное существо, не заслуживающее прощения, я — инфернальный злодей. Ужасное прошлое живёт во мне. Ах, мама, способны ли вы поддержать меня, когда все меня ненавидят?

Эрнестина ещё сильнее прижала его к себе и взволнованно сказала:

— Не знаю, сын мой, преступник ли ты; я только знаю, что люблю тебя всей душой, знаю, что мне ужасно не хватало твоего присутствия, и я очень хотела, чтобы ты был вновь со мной! Что может быть лучше для души, чем тихая нежность этого момента? Позволь мыслям радости и благодарности подниматься к Отцу неисчерпаемой доброты, которая объединяет нас в сочувствии.

Подумай немного, Доменико, о божественном величии и знай, что никто не остаётся покинутым. Мысль благодарности Богу в лоне страдания — словно рассветный луч, светящий, чтобы объявить о бесспорной победе солнца над плотным мраком ночи. Кто из нас не сталкивался с мучениями невежества? У нас у всех были свои камни и шипы на долгой дороге искупления. Все мы не раз оступались и падали; но невидимая и мягкая рука Господа всех нас вытягивала из грязи или из глубин бездны! Будь мужествен и вознеси свой дух к новому дню.

Несчастный в восхищении глядел на неё, словно глазам его открывалось самое прекрасное видение его жизни.

— Но я злодей, виновный в преступлениях, за которые нет прощения! — грустно сказал он.

— Нет, сын мой, — продолжала она материнским тоном, — ты был болен, как все мы. Ты последовал за искушениями зла и взрастил в себе болезненные язвы. Ты соскользнул в пропасть и перевернул своё сердце. Но не забывай, что Иисус — это божественный врачеватель. Согласись, что ты нуждаешься в исцелении и обратись к Нему, искренне моля исцелить тебя для вечной жизни. Мы постараемся помочь тебе, но мы не достигли ещё положения тех, кто всё может и всё знает. Мы постоянно работаем ради своего собственного просветления, чтобы исполнять волю Божью. Мы развиваем свои высшие способности без потрясений и чудес, мы обретаем новые качества, благодаря усилиям, которые вносим в терпеливое восхождение своего духа к Богу. Как ты думаешь, была бы твоя мать в раю в полной радости, если бы забыла свои долги по отношению ко всем тем, с кем она делила любовь и борьбу в служении здоровью земной плоти? Ты думаешь, что одна лишь материнская нежность могла бы гарантировать окончательное и законное место в небесной области? Нет, Доменико. В бесконечной Вселенной нашим душам открываются различные горизонты. Наше существование — это благословенные дни работы под облагораживающим солнцем долга и под дождём созидательного опыта, развивающего наши божественные способности в направлении Вечности. Это правда, что обдуманные ошибки тревожат нашу совесть и вынуждают нас растрачивать ценные возможности борьбы на их искупление, но Господь никогда не отказывает в средствах исправления тем, кто зовёт на помощь в искреннем стремлении вновь обрести божественную гармонию. После перехода в могилу мы продолжаем работать и созидать, просвещать и искупать… Не желал бы ты присоединиться к нашему служению восхождения? Не хотел бы ты избежать цикла мрака, чтобы выйти на счастливые пути света?

Взор несчастного принял другое выражение. Острые и нежные слова Эрнестины понемногу преображали его дух. Преданная благодетельница признала эффект своих оздоравливающих советов и продолжала:

— Воспоминание о прошедших временах не должно быть непреодолимым препятствием исполнению того, что ты должен сейчас сделать. Все те, кого ты ранил, не исчезли навсегда. Они так же живы, как и мы, и ты сможешь, в качестве скромного служителя, найти своих кредиторов того времени и попросить своего искупления. Но чтобы свершить это, надо иметь страстно верующее сердце и спокойный разум, готовый понимать добро и практиковать его. Без яростной надежды и духа служения тебе трудно будет оплатить тяжкие долги, которые привязывают твою душу к грязным низшим сферам. Чтобы обрести подобную значимость, надо верить в вечность и беспредельную любовь Бога. Не ограничивайся в оценках человеческой природы, где есть возвышенные возможности счастья и искупления. Если совесть обвиняет тебя, проси Иисуса омыть твою душу священной надеждой! Одной капли этого божественной росы хватит, чтобы пустыня души расцвела и покрылась цветами благословений покоя и счастья навсегда. Не отступай, Доменико! Бог позволяет заре следовать за ночью. Почему бы тебе не обрести абсолютную веру в Высшую Силу? Мы ничто, сын мой, но милосердный Отец наш всемогущ. Присутствие его матери позволило ему измениться в лучшую сторону.

Несчастный, словно отчаявшаяся жертва кораблекрушения, которой удалось добраться до нужного порта, забыл свои ужасные оскорбительные слова, что он произносил ранее, и, став ближе к сердцу матери, стал молить её:

— Мама, грусть охватила мой несчастный дух!.. Не оставляй меня, не оставляй!…

— Никогда, — сказала благородная развоплотившаяся мать, задыхаясь в собственных слезах, — но я прошу тебя, сын мой, никогда не оставлять Иисуса, Учителя и Господа нашего!

— Да, — ответил Доменико, плача всё сильнее, — Иисус — наш Учитель, наш Господь.

В зале наступила долгая тишина.

Со слезами на глазах, затерянный в просторах воспоминаний, возможно, в дальних пейзажах, бывший кюрэ снова заговорил:

— Ах, мама, мне так не хватает молитв, которые мы читали, когда я был маленьким! В те далёкие времена мы учила меня видеть Создателя Вселенной во всех дарах Природы. Моё счастливое сердце пило из кристального источника доверия и любви простоты, обитавшей в моей чистой душе!… Затем, в водовороте жизни я развратился при контактах с амбициозными и злыми людьми. Я взрастил в себе, скорее, равнодушие, чем жалость; вместо братской любви, открытой и активной, я предался неумолимой ненависти к себе подобным; я запрятал своё сердце и выставил напоказ маску, я стал избегать Божьих истин и окружил себя человеческими иллюзиями! Каковы эти слабости, ведущие человека к подобному изменению? Зачем презирать сокровища вечной жизни и закрываться в столь зловещих заблуждениях? О, ты, хранящая нежное доверие первого дня, ни разу не испившая отравленного абсента, который опьянял меня на Земле, дай мне забыть, милости ради, того жестокого мужчину, каким я был… Я хочу вернуться к наивному спокойствию колыбели, я жажду вернуться на путь Веры! Помоги мне снова преклонить колени и, сложив руки, молиться, чтобы Отец наш позволил мне ожидать без тревог и забывать зло, не забывая добра!…

Эрнестина, крайне взволнованная, помогла ему простереться на земле, а затем с бесконечной нежностью обняла его.

— Повторяй эти слова за мной, дитя моё.

Сцена была настолько трогательной, что я никогда не смогу забыть её: мать медленно читала молитву, а Доменико повторял слово в слово то, что она говорила:

— Господь Иисус!

— Господь Иисус!

— Вот я.

— Вот я.

— Больной и усталый, у Твоих ног.

— Больной и усталый, у Твоих ног.

— Сжалься надо мною, любимый пастырь, надо мною, заблудшей овцой Твоего стада… Тщеславие человеческое соблазняло меня своими фальшивыми бриллиантами, земная иллюзия сделала слабым мой разум, эгоизм ожесточил мне сердце, и я пал в пропасть невежества, словно прокажённый. Я горько плакал и страдал, Господь, от своей духовной слепоты. Но я знаю, что ты — Божественный Врачеватель, преданный несчастным и тем, кто сошёл с прямого пути… Сжалься, освободи меня из моей собственной тюрьмы, освободи меня от зла, которое я совершил, позволь глазам моим открыться к божественному свету! Напитай меня своей свободной истиной, дай мне надежду на возрождение!

Господь, дай мне сил, чтобы искупить свои долги, исцелить все свои раны, исправить все ошибки, которые ещё живут во мне… Прости меня, дай мне средства для искупления, не оставляй меня на милость страстям, которые я, неразумный, сам же и создал. Даруй мне милость Твоих молчаливых осуждений в ситуациях дисциплины, и в особенности, возвышенный Благодетель, награди слуг Твоих, которые пришли помочь мне, даруя им новые благословения энергии и покоя, чтобы они помогали другим сердцам, таким же усталым и разрушенным, как и моё! Иисус, мы всегда будем верить в Твоё сочувствие и сострадание! Да будет так!

Доменико повторял молитву, фраза за фразой, словно послушный ребёнок, зубрящий свой урок. Мы поняли, что призыв сделал с ним самое великое благо: он успокоился. Он сжимал Эрнестину в своих объятиях. Директриса Транзитного Дома следила за его малейшими жестами так, чтобы он не замечал этого, и он вдруг спросил:

— Мама, твоя нежность привела тебя ко мне навстречу в зону мрака. Скажи мне, а где Зенобия? Неужели она покинула меня навсегда?

Глубоко удивлённый, я заметил, что вопрос был задан тоном ностальгии и отчаяния.

— Конечно, нет, сын мой, — поспешила ответить Эрнестина, — наша подруга следит за твоими шагами из высшей сферы и просит Иисуса благословить твоё намерение искупления.

— Ах! — грустно ответил он, — если бы в земном существовании мы соединились, возможно, судьба моя была бы иной. Она вышла замуж за другого мужчину в то время, когда я так верил в наше будущее, и этим подтолкнула меня к церковному целибату, последствия которого так плачевны для меня. Если бы мы создали семейный очаг, у меня была бы вера в Бога, я был бы щедрым отцом, а мои дети были бы для меня священным венцом ответственности и радости. Зенобия, мама, была чудесной призмой, сквозь которую я мог видеть мир. В её компании я бы обрёл дар видеть божественные возможности, которые проникали мне в сердце. Но так как судьба вырвала её из моих рук, я потерял веру в уравновешенную жизнь на Земле… Я стал думать, охваченный болью её потери, что религия предлагает мне солидное убежище от соблазнов. Как я ошибался! Я попал в капкан мира условностей, который ограничил мой дух и лишил возвышенного влияния единственной женщины, которая, по-моему, могла меня спасти, и я стал скатываться от одной пропасти к другой. Я превратился в ненасытного демона разрушения и извращённости.

Поймёт ли она однажды, как я был несчастен? Пожалеет ли меня, полного боли, разрухи и нищеты?

Материнским жестом Эрнестина погладила его по голове и воскликнула:

— Замолчи, сын мой, не думай, что ты один жертвуешь собой. Если бы ты принял Божественную Волю, твоё настоящее было бы менее болезненным. Не оправдывай своих ошибок, которые подтолкнули тебя во мрак естественными своими человеческими деяниями. Зенобия всегда была ангелом среди нас. Не говори с грустью о прошедших событиях, которые стоили целого существования самоотречения для её родителей, его супруга, детей и для нас самих!

— Но, — сказал он, — мы же дали возвышенные клятвы в самом раннем возрасте, и наша первая юность была раем разделённых обещаний…

Эрнестина не дала ему продолжить. Она нежно, сочувствующим жестом матери, приложила палец к его губам и сказала:

— Послушай, Доменико! Кто в действительности оказался жертвой? Молодой и сильный человек, который свободно примкнул к религиозной организации, давшей ему все средства, чтобы практиковать добро, или бедная девушка, которую обстоятельства земной борьбы принудили к браку с вдовцом с малолетними детьми, для которых она должна была играть роль матери? Ты свободно выбрал сан священника, тогда как Зенобия, ограниченная тяжёлой ситуацией, приняла судьбу с самоотречением, которое противоречило её молодым мечтам. Ты не был верен принципам церкви, ты полностью предался своим индивидуалистическим творениям, а Зенобия была настойчива в отречении и в вере до конца, хоть и давил её женское существо груз ежедневных унижений. Ты обманывался, чтобы удовлетворить свои прихоти, не в состоянии успокоить свои низшие страсти, пылавшие в твоём теле, а наша уважаемая подруга долгие годы смиренно принимала обстоятельства, которые пытали её существо, и чьими преимуществами мы все пользовались. Подумай, Доменико, кто в действительности является жертвой? Можно ли сравнить самоотречение с безумием?

Было заметно, что директриса своей личностью соединяла эти два персонажа нитями несчастной страсти, о которой мы ничего не знали. Раскаявшийся Доменико слушал рассуждения, храня молчание, затерянный, возможно, в своих далёких воспоминаниях, и грустно заключил:

— Это правда!…

— Теперь, — мягко сказала Эрнестина, — надо действовать, чтобы отыскать её.

В этот момент Зенобия тихо заплакала, склонившись над ним, глядя ему в глаза, а Доменико, послушный директрисе Транзитного Дома, почувствовал, как ему на меланхолическое лицо стали капать слёзы. Он бросил на мать вопросительный взгляд, потому что понял, что эти слёзы — чьи-то другие, и в тревоге спросил:

— Мама, кто плачет надо мной?

Благодетельница, чей взор отражал все детали этой трогательной сцены, взволнованно ответила:

— Это ангелы в небесных областях плачут от радости, когда страждущее сердце выходит из бездны…

Бывший священник надолго задумался, оставляя нам впечатление великого облегчения.

Стараясь не упустить уникальной возможности, Эрнестина призвала его:

— Ну, сын мой, механизм времени, изменённый Божественным милосердием, прозвонил в твоём разуме благословенный час искупления. Двери искупления снова открываются перед твоей утомлённой душой. Да благословят нас Небеса!

— С вами я пойду куда угодно, — ответил несчастный без всякой горечи.

Обрадованная мать обратила к нам благодарный взгляд, приняла его на руки, словно больного ребёнка, и, счастливая, ушла, держа бесценный груз, к планете Земля, стараясь обходить стороной плотные тени…

Когда мы снова остались одни, я заметил, что сестра Зенобия счастливо преобразилась. Она вытерла слёзы. Взгляд её выражал доселе не изведанную радость… Она протянула нам правую руку в знак благодарности и удовлетворения. И, возможно, предвидя картину будущего, она долго медитировала, читая в своём сердце гимн признательности Господу.

Затем она спокойно посмотрела на нас и сказала:

— Братья мои, да вознаградит вас Господь за вашу братскую помощь, и я хочу, чтобы вы разделили со мной то счастье, которое чувствую я. Благодаря Господу и моим преданным друзьям, я выиграла великую битву, которую веду вот уже многие долгие годы, битву любви против ненависти, света против мрака и добра против зла.

Немногим позже, в соответствии с планом работы, организованным директрисой, мы присоединились к другим помощникам, которые ждали нас невдалеке, чтобы вместе пойти на встречу с детьми невежества и несчастья, временными обитателями бездны.