Работники Вечной Жизни

18 Трудное отделение

Мы наблюдали случай Кавальканте в своей финальной фазе.

Бедный друг был привязан к своему телу, так как сильно хотел продолжать жизнь в плоти. Мы слишком долго ждали, чтобы вмешаться в работу аппендикса, а также чтобы найти лекарство для двенадцатиперстной кишки. Брюшное нагноение развивалось, и уже бесполезными оказались все усилия по борьбе с инфекцией, которая быстро распространялась по всему организму.

Больной терял силы, а так как он неправильно питался, то не мог компенсировать огромные потери.

Вид кишечника вызывал отвращение и сочувствие. Что за странный сосуд был предназначен для ферментации! Он содержал тысячи бацилл самых различных видов. Глубокое расстройство воздействовало на кровеносные и лимфатические сосуды хилого кишечника. Поперечная кишка походила на небольшие туннели, заполненные многочисленными колониями микробов. Ворсинки были полны гнойной кровью; время от времени открывались самые хрупкие вены, что вызывало обильное кровотечение. В пищеварительном аппарате наблюдалось постепенное сокращение тонуса волокон. Поджелудочная железа больше не работала на расщепление пищи, а желудок потерял все свои функции. Желудочные железы оставались почти неподвижными. Печень была полностью разрушена: прожорливые микробы-хищники пользовались отсутствием психического контроля и прыгали, словно акробаты в цирке.

Наконец, больной был просто неспособен переваривать пищу. Желудок отторгал даже простой стакан воды; из-за частой рвоты организм был до предела истощён.

Центральная и брюшная нервные системы, а также автономные системы, выявляли растущее расстройство.

Но в этом умирающем, который любой ценой держался за жизнь в теле, признавали гигантскую мощь духа, который волевым усилием устанавливал всевозможное господство над разрушающимися органами и жизненными центрами.

После четырёх дней дежурства у постели умирающего, Джеронимо решил распутать узы, которые держали его на физическом плане.

Бонифацио любезно помогал ему в нашей работе.

Больной интуитивно понял наше послание и вызвал кюре на следующее утро. После короткой исповеди, по причине неприятных выделений, которые исходили от тела умирающего, бедный Кавальканте, который не сомневался в покое, ждавшем его в смерти, постарался задержать кюре:

— Отец мой, — умоляющим тоном говорил он, — я знаю, что умираю, я знаю, что это конец…

— Доверься Богу, друг мой. Он один может знать, что должно произойти. Может, у тебя ещё долгие годы жизни. Всё может случиться…

Капеллан говорил, торопясь, он хотел сократить разговор. Он старался скрыть отвращение, вызванное тошнотворными запахами. Но умирающий продолжал:

— Мне страшно, мне очень страшно умирать…

— Хорошо, — повиновался священник, выразив своё недовольство жестом, который прошёл незамеченным для глаз умирающего, — мы должны подготовить дух к любой ситуации.

— Послушайте, отец мой!… По-вашему, меня ещё можно спасти?

— Конечно, ты же всегда был добрым католиком…

— Но… послушайте! — и голос больного стал грустным, плачущим, — я бы хотел умереть при других условиях. Как я вам говорил, много лет назад меня оставила жена… Она ушла с другим, и я её больше никогда не видел. Я всегда думал, что прошёл через это испытание, потому что она не в состоянии была меня понять, но теперь, отец мой… видя смерть в лицо, я думаю… Не было ли здесь моей ошибки? Я слишком активизировал своё желание жить для религии и не давал ей того внимания, которого она заслуживала… Я вспоминаю… иногда она называла меня «кюре без сутаны». Возможно, моё бездумное отношение к ней и спровоцировало уход моей супруги…

Задержав на кюре свой взгляд, он спросил:

— Вы не могли бы продолжить молиться за меня? Мне нужно увидеться с ней, чтобы успокоить свою совесть… Уже одиннадцать лет, как я не видел её…

Кюрэ не казался очень заинтересованным помогать ему и потому с нетерпением повторял:

— Отдохни… Я буду молить за тебя. Мужайся, Кавальканте! Возможно, наши желания будут удовлетворены.

Умирающий прошептал голосом, прерываемым усталостью:

— Спасибо, отец мой, спасибо!…

Священник попытался уйти, но испуганный Кавальканте настаивал:

— По-вашему, я надолго задержусь в чистилище?

— Что за мысль! — прогремел скучающий собеседник, — ты что, не доверяешь силе Божьей?

Он произнёс последние слова с таким раздражением, что больной заметил его недовольство, улыбнулся и замолчал.

Кюре с облегчением удалился; по дороге он встретил врача и спросил:

— Что там происходит с Кавальканте? Он умрёт когда- нибудь? Мне надоели эти бесконечные ситуации.

— Он с силой на всё реагирует, — ответил врач весёлым тоном. — Но он приговорён, и я подумываю о возможности эвтаназии.

— Это было бы милосердием, — ответил священник, — потому что несчастный заживо гниёт…

Врач едва сдержал смех, и они расстались.

Меня шокировала эта сцена своим полным отсутствием уважения. Оба профессионала, один от религии, другой от науки, неспособные проникнуть в священные тайны души, видели ситуацию поверхностно. Чтобы компенсировать столь вопиющее непонимание, мы окружили Кавальканте своим самым искренним вниманием. Один бы я не смог дать ему никакой пользы по причине незначительности своей скромной помощи, но Джеронимо и Бонифацио окружали его вниманием, словно он был любимым их детищем.

Как только кюре ушёл, помощник сказал:

— У бедного кюре ещё нет «глаз, которые видят». Кавальканте был упорным тружеником добра.

Между тем, больной вытирал обильные слёзы. Отношение кюре к нему дало знать о весьма жалком состоянии его тела. Он почувствовал неприятный запах своих собственных органов, и его недомогание обострилось. В тисках беспощадной тревоги он попросил позвать монахиню, одну из тех, которые работали в доме. Он ощущал потребность в утешении, ему нужно было внешнее мужество. Возможно, в женском сердце он нашёл бы утешение, которого не дал ему исповедник. Но «сестра милосердия» была не в лучшем расположении духа. Она слушала его, прикрыв нос платком, что было ещё более болезненно. Кавальканте плакал, жаловался. Он должен пожить ещё несколько дней, объявил он, так как не может уйти, не примирившись со своей женой. Он потребовал более эффективного хирургического вмешательства и обещал оплатить все расходы сразу же, как вернётся к работе. Он хотел призвать на помощь довольно богатых членов семьи, которые жили далеко от него. Он оплатит долги до последнего сантима.

Равнодушная «сестра милосердия» была ещё более краткой:

— Друг мой, — холодно сказала она, — не теряйте веры. Дом полон людьми, которые более больны, чем вы.

И так как больной всё же настаивал на своём, она сухо заключила:

— У меня нет времени.

Умирающий вновь тихо заплакал. Угнетённая тревогой душа его вспомнила о своём детстве и юности. Он прошёл все свои земные пути с сердцем, открытым для добра. Он не понимал, как Иисус может оставаться заключённым в каменные храмы, вдалеке от плачущих голодных и несчастных. Учение, которое он заключал в себе, не давало ему возможности, использовать это более широко. Он был вынужден оплачивать взятые на себя долги и терять много времени на проявления внешнего культа; но он пользовался всеми возможностями, чтобы свидетельствовать о своей христианской вере. Он любил практику добра, постоянную и верную, и за это его ненавидели священники и его семья, которая считала его фанатиком, безумцем и негодяем. Тем не менее, он был упорен в своём. Он развил веру в более высоких условиях, но не знал ничего об уроках по ту сторону могилы и боялся смерти. Он думал, знает свою судьбу. Ментальное видение ада, созданное в соответствии с католическими верованиями, бросало его в дрожь. Возможность страданий в чистилище пугала его. Он желал чего-то лучшего, чего более красивого, чем старый мир, в котором он жил до сих пор… Он желал вступить в другое сообщество, где он мог найти сердца, которые бились бы с его сердцем в унисон; он жаждал понимания, но был ограничен догматическими принципами религиозной школы, к которой он принадлежал. Он отталкивал наши действия.

Помощник привёл в движение магнетические источники и попытался мягко усыпить его, чтобы прямым действием вытянуть из него страх. Но умирающий сопротивлялся и оставался настороже. Он боялся заснуть и более не проснуться. Он желал видеть свою супругу перед тем, как умереть. Было ли это возможно? Может, справедливее было бы дать ему умереть спокойным? Если бы только она могла прийти! — думал он. Он попросил бы у неё прощение за совершённые ошибки в прошлом. Его существо было охвачено таким смирением в этот момент великого страдания, что он бы не рассердился, если б она пришла с «другим». За что его ненавидеть? Разве не учил Иисус, что братство — это благословение Божье? Кто из них более виновен? Он, остававшийся равнодушным к нуждам любви своей супруги по причине своей преданности вере, или тот безответственный мужчина, который приютил её своим отчаянным жестом? Он всегда старался практиковать милосердие, так почему же ему, Кавальканте, так не хватает его в самом себе? Поистине, возвышенные вопросы религиозной веры заняли его разум вселенской любовью. Он не выносил удушения его яростного идеализма. Никто не мог обижаться на него. Но если это был избранный им путь, какие причины толкнули его на брак с бедным созданием, неспособным понимать его склонность к свету? Зачем он так много обещал женскому сердцу, зная, что не сможет выполнить их? Болезнь выписывала логическое полотно в глубине его сознания, более чётко, чем все краткие обзоры мира. Приближение смерти наполняло эту душу возвышенными размышлениями, но страх занял там место, словно невидимая пиявка.

Кавальканте, так хорошо разбиравшийся в человеческих чувствах, оставался абсолютно слеп к «другой стороне жизни», откуда мы старались ему помочь.

Джеронимо мог дать ему средства, но удерживался от этого. Я задал ему вопрос насчёт этого, и он спокойно ответил:

— Никто не обрывает там, где можно развязать.

Ответ говорил о многом.

Он напрасно старался дать больному немного восстановительного и успокоительного сна. Кавальканте всё ещё реагировал. Он чувствовал наше присутствие и вмешательство; он шевелил губами, читал молитвы, в которых просил милости увидеть свою супругу перед тем, как умереть.

— Несчастный брат! — взволнованно прокомментировал Бонифацио, — он не знает, что его супруга развоплотилась более года назад, заразившись сифилисом.

Джеронимо не шевельнулся, и я сдерживал себя от вопросов, могущих помешать работе. Было не время задавать бесполезные вопросы. Помощник, словно получив самую естественную информацию, обратился к своему спутнику со следующими словами:

— Бонифацио, наш друг больше не может выносить существования в плотском теле. Машина сдалась. Через несколько часов наступит омертвение тканей, и мы должны освободить его. Но он цепляется за свою сгнившую плоть и требует присутствия супруги. Мы пробовали отделить его, распустив связи воплощения на солнечном сплетении, но он реагирует с удивительной силой. Поэтому я решил открыть малые сосуды кишечника, чтобы кровотечение стало непрерывным, до вечера, когда мы совершим его освобождение. Я прошу тебя на какое-то время привести сюда его развоплотившуюся супругу. Физическая слабость многократно усилится с этого момента, и через несколько часов Кавальканте ощутит духовное видение. Я прошу тебя на какое-то время привести сюда его развоплотившуюся супругу. Физическая слабость многократно усилится с этого момента, и через несколько часов Кавальканте ощутит духовное восприятие. Таким образом, он увидит свою супругу перед своей кончиной и заснёт более спокойным.

Бонифацио приготовился подчиниться распоряжению и подтвердил своё безусловное сотрудничество.

Чуть позднее помощник осторожно начал операцию на области кишечника и отделил мене важные сосуды, смягчив их возможности к сопротивлению.

Нам надо было удалиться на несколько часов; часы показывали несколько минут пополудни. Перед тем, как удалиться, я осмотрел сцен}⁷ медсанчасти, куда умирающий был доставлен, и спросил Джеронимо:

— Так как наш протеже утратит силы до плана, невидимого для смертных глаз, увидит ли он также и сцены вампиризма, которые так впечатляют меня в этой комнате?

— Да, — ответил директор.

— О! но будет ли у него достаточно энергии, чтобы спокойно видеть это?

— Не могу гарантировать, — улыбаясь, ответил он. — Естественно, от подобного зрелища любой воплощённый мог бы обезуметь и провести несколько часов в состоянии расстройства ума. Когда возникает свет на определённом плане, на котором сущность «способна видеть», она может видеть болота и небеса. Это просто вопрос ясности и резонанса.

Эта новость заставила меня содрогнуться от жалости.

Медсанчасть была полна печальных сцен. Низшие сущности, содержащиеся в больных, чей разум порочен, располагались на разных постелях и навязывали им ужасные страдания: они тянули из них ценные силы на манер вампиров, мучили их и преследовали.

С первых усилий по уходу за Кавальканте мне были отвратительны некоторые практики в отделении милосердной помощи, и я, наконец, сказал об этом помощнику. Джеронимо ответил мне, что бесполезно прилагать какие-либо чрезвычайные усилия, потому что сами больные, по причине отсутствия ментального воспитания, призывают своих палачей, привлекая их своими органическими страданиями. Нам не остаётся ничего, кроме как излучать добрую волю и практиковать добро, насколько это возможно, не посягая на положение других.

Признаюсь, у меня были огромные трудности при выполнении своей задачи, потому что постоянно слышал настойчивые призывы развоплощённых. Они требовали всяческих благ, улучшения своего состояния, они без конца разражались жалобами и стенаниями. Безмятежный и сильный, мой директор работал, сконцентрировав свой разум на задаче, недоступной для внешних раздражителей. Что же до меня, то я пока ещё не достиг такой силы. Просьбы, жалобы, оскорбления расстраивали меня и мешали сохранять внутренний покой.

Я думал об ужасном удивлении умирающего, когда тот откроет завесу, которая скрывала его духовное видение.

С любопытством я ожидал наступления ночи и в сопровождении директора я вновь пересёк портик больницы…

У Кавальканте наступала кома. Кровью пропиталось регулярно сменяемое постельное бельё. Общая слабость быстро прогрессировала.

Умирающий вызывал жалость. Ему открыли некоторые психические центры из-за состояния чрезвычайной слабости тела, и несчастный смог видеть развоплощённых, которые находились недалеко от него, на том же эволюционном этапе. Он ещё не мог идентифицировать нас, что было бы желательно, зато в ошеломлении наблюдал за внутренним окружением. Другие больные испуганно смотрели на него. Для них коллега по страданиям просто бредил в полу сознании.

— Может, я в аду, или мы живём в сумасшедшем доме? — кричал он, охваченный ужасным моральным мучением. — О! Демоны! Демоны!.. Посмотри на «плохой дух», который зализывает раны!…

С лицом, искажённым гримасой, он пальцем показывал на старика, чьи ноги были покрыты разбухшими венами.

— О! Что он говорит? — продолжал он, явно удивлённый. — Он говорит, что он — не дьявол, он утверждает, что больной ему должен денег…

Насторожившись, он умолк, желая расслышать бессмысленные и преступные слова развоплощённого палача, но не смог. Он издавал жалобные крики и вызывал сожаление.

В приступе безумия он мог бы встать, если б не был так слаб. Больные и санитары в тревоге требовали унести умирающего. Им было страшно. Кавальканте терял рассудок. Они утешали себя тем, что обильное кровотечение говорило о его неизбежном конце.

Джеронимо дал ему успокоительного лекарства, и умирающий постепенно успокоился…

Чуть позже появился Бонифацио с настоящим привидением на этот раз. Бывшая супруга была похожа на радужную тень. Она не видела нашего сотрудника, но подчинялась его распоряжениям. Она почти влетела в комнату. Она направилась к постели Кавальканте и посмотрела на него; её лицо выражало ужас. Она издала долгий крик, который потревожил его отдых.

Умирающий повернулся и увидел её. Радостная улыбка появилась на его измождённом лице.

— Значит, это ты, Бела? Слава Богу, я не умру, не попросив у тебя прощение!…

Нежность его голоса вызывала сочувствие.

Супруга подошла к постели и постаралась стать на колени. В ужасе она сказала:

— Жоахим, прости меня, прости меня!…

— За что тебя прощать? — ответил он, напрасно стараясь приласкать её. — Это я был несправедлив с тобой, когда оставил тебя на произвол судьбы… Пожалуйста, не сердись на меня. Я тогда ничего не понимал: я совершал ложные шаги, подсознательно подтолкнув тебя к мрачной бездне… Я ничего не понимал в семейной жизни… Сегодня меня ждёт смерть, и я желаю очистить свою совесть. Я признаю свою ошибку и прошу у тебя прощения… Прости меня…

Ему было очень трудно говорить. Но было ясно, что этот момент представляет для него большое благо. Его разум успокоился. Признательный, он разглядывал свою супругу.

— О, Жоахим! — стала молить несчастная, — прости меня! У меня нет ничего против тебя. Время научило меня истине. Ты всегда был верным другом и преданным мужем!

Умирающий слушал её, и его лицо освещалось интенсивной радостью. В восторге он посмотрел на неё и прошептал:

— Теперь я доволен, слава Богу!…

В этот момент, в сопровождении бессердечной медсестры, к постели подошёл тот врач, которого мы видели, для ночного осмотра.

Врач позвал Кавальканте; тот, собрав все свои силы, сказал ему:

— Видите, доктор, моя супруга пришла, наконец!

Желая задержать внимание своего собеседника, он продолжил:

— Я доволен, я в смирении… Но моя бедная Бела больна! Помогите ей, ради всего святого!

Он осмотрелся вокруг себя в огромной медсанчасти и смог увидеть грустные сцены с воплощёнными и развоплощёнными. Он с тревогой спросил:

— Почему здесь лечатся столько безумцев? Посмотрите на этого! Он, кажется, задыхается, несчастный…

И он указал на особенно печальную сцену, где какая-то сущность мучила бедного больного, страдавшего от сердечной астмы.

Полный сочувствия, врач посмотрел на Кавальканте и сказал медсестре:

— Это предсмертный бред.

Между тем, Джеронимо, попросив Бонифацио уйти и увести бывшую супругу Кавальканте, сказал:

— Не стоит этой сущности оставаться здесь. Она уже рассчиталась с теми долгами, что привели её сюда. Её ждут многие другие долги.

Несчастная отреагировала, так как хотела остаться, но Бонифацио, чтобы достичь своих целей, применил более активно магнетическую силу.

Умирающий заметил, что бывшая супруга со стонами удаляется, и, как зачарованный, принялся кричать:

— Вернись, Бела! Вернись!

Врач предпринял усилия, чтобы вернуть его в ту сферу, которая была ему свойственна, но всё было напрасно. Кавальканте продолжал хриплым, задыхающимся и слабым голосом звать супругу.

Врач покачал головой и воскликнул:

— Так продолжаться не может. Надо помочь ему.

Джеронимо догадался о его мыслях и встревожился.

Серьёзным тоном он сказал нам:

— Облегчим участь умирающего. Надо применить радикальные меры. Врач хочет ввести ему смертельную инъекцию.

Подчиняясь распоряжениям, я держал руку на лбу умирающего, а Джеронимо проводил продольные пассы, готовя его кончину. Но наш друг всё время настаивал и сопротивлялся.

— Нет, — в мыслях воскликнул он, — я не могу умереть! Мне страшно! Мне страшно!

Врач не медлил, а так как больной отчаянно боролся с нашими попытками помощи, то было невозможно предпринять какие-либо кардинальные меры. Врач, ничего не знавший о духовных трудностях, ввёл ему то, что у нас называется «инъекцией сострадания». Мой директор сделал жест глубокого неодобрения.

Вскоре умирающий смолк. Члены его тела постепенно твердели. Лицо превратилось в застывшую маску. Глаза стали стеклянными.

Кавальканте, для обычного человека, был уже мёртвым. Но не для нас. Развоплотившаяся личность была привязана к инертному и полностью бессознательному телу.

Не теряя оптимистического спокойствия, директор объяснил мне:

— Доза обезболивающего лекарства, которое воздействует на нервную систему, затрагивает центры периспритного организма. Кавальканте сейчас привязан к тысячам нейтрализованных клеток и сам охвачен странным оцепенением, которое не позволяет ему отвечать на наши усилия. Возможно, мы сможем освободить его лишь через двенадцать часов.

Вернулся Бонифацио; директор дал ему точную информацию и доверил нашего бедного друга, которого сразу же переправили в морг.

По словам Джеронимо, мы могли освободить развоплощённого лишь через двадцать часов, после очень тщательной работы. Несмотря на это, Кавальканте уходил не в лучших условиях. Мы отвели его, апатичного и сонного, в приют Фабиано. Он нуждался в соответствующем уходе.