Разум

Двенадцатая глава

Жена, вернувшись, отрапортовала, словно по какому-то телепатическому приказу, все, что я хотел от нее услышать. Она сказала, что теперь будет послушна и скромна и посвятит себя только хозяйству. Она поняла, дескать, что не в силах со мной тягаться и что должна сделать все, чтобы я мог спокойно работать. Так посоветовали ей подруги и родственники. (Определенно все они читали какие-нибудь жизнеописания художников, в которых воспевается героическое самоотречение женщин, оказавшихся в цепком капкане художнической гениальности.) Я уж стал объяснять жене, что речь идет лишь о справедливом дележе домашних обязанностей — ведь она сразу начала бы действовать согласно поговорке: заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет.

Уже на следующий день жена «испортилась». Взялась придираться к тем дням, которые я провел без нее. Если сбудутся ее предчувствия и я нашел себе любовницу, угрожала она, то ее духу здесь не будет. Уйдет, и на сей раз насовсем. Ей ужасно хотелось, чтобы я подтвердил ее предчувствия — тогда она могла бы изводить себя своим несчастьем. Ревность терзает человека, пожалуй, больше, чем любые другие страдания. Поэтому я дал ей несколько оплеух и двинул ногой в ляжку. Когда она отохалась, я перешел к изложению своей точки зрения. Я объяснил, что жена никогда не может с абсолютной уверенностью доказать мужу, что он был ей неверен — если он сам в том не признается. Жене пришлось бы наблюдать за мужем и его любовницей в замочную скважину, что весьма маловероятно. Если муж и его любовница столь неосторожны, что не подумают о замочной скважине, значит, супружество уже явно катится в пропасть, и потому открытие жены для его краха не имеет ровно никакого значения.

Жена рассказала мне обо всех, с кем встречалась. Разговаривала она и с некоторыми киношниками, и кое-что ей особенно врезалось в память. Одному коллеге она пожаловалась, как я гоняю ее, ссылаясь на великое множество работы, а сам при этом ничего не делаю. Коллега подтвердил, что я и впрямь не являю собой пример высокой производительности. Поэтому, дескать, у нас и денег нет, поэтому я недоволен и своим рабочим коллективом. Не иначе как меня грызет совесть.

Жена даже не осознала, как это задело меня за живое.

Я всегда думал, что коллеги ценят мою обстоятельность в работе, а быстрота исполнения их не волнует. Оказывается, я ошибался. С минуту я злился на себя, с минуту на тех, кто так несправедлив ко мне. Ничего, вы еще меня узнаете! И я решил сегодня же, пускай хоть просижу за столом до утра, наметить тему для фильма. Решил не мешкая приняться за работу.

Я выпил чаю, приготовил все, что нужно, и стал писать текст прямо на машинке, притом сразу же в шести экземплярах.

Писалось трудно. Я то и дело ходил — прошу прощения — мочиться, курил, двигал туда-сюда машинку, руки у меня стали черные от копирки и от ленты, которая при таком бешеном темпе все время перекручивалась, переполненную пепельницу я высыпал прямо на пол. Я бесился, нервничал, потел — не успел и оглянуться, как был уже час ночи. Я растянулся на лежанке и неожиданно для себя заснул. Снилось мне продолжение действия, но главное, что мой сюжет очень хороший: я был им доволен. Временны́е и пространственные размеры исчезли во сне, отдельные эпизоды появлялись в произвольном порядке. Во сне я был уверен, что, проснувшись, закончу работу. Но ночью началась гроза, а в грозу писать я боялся. Все собаки забились в одну конуру, разве что оттуда выглядывал белый хвост Шаха. Соседский Бояр жалобно скулил.

После грозы я поднялся с лежанки и сел за машинку, рассортировал бумагу и почувствовал себя вполне хорошо. Я утешал себя тем, что в средние века оригинальности не придавалось такого значения, как сегодня, более того, оригинальность художественного произведения почиталась за проявление ереси, и потому мой текст, пусть и не блещет оригинальностью, неплох и даже интересен для того, кто ничего подобного не читал — в конце концов, такой киносценарий не большая литература, несколько лет кряду он будет перерабатываться и меняться, а потом и вправду из него исчезнет все оригинальное и возникнет коллективное произведение, своего рода бастард с десятью матерями и тремя отцами.

Это утешение подействовало, успокоило. В ровном настроении я лег спать и проспал до восьми. Потом я снова напился чаю и отправился в редакцию, где было назначено обсуждение сценария, написанного по довольно популярному для нашего времени роману. Я должен был еще написать рецензию — машинка после этой ночи была до того разболтана, что писала как бы сама собой — рецензия была отстукана молниеносно.

На работе я освежился соленым сыром из Теты и чашечкой кофе и позавидовал сценаристу, располагавшему при написании сценария таким неисчерпаемым источником материала, то есть романом, в котором он мог копаться до одури. Но мое первоначальное намерение на совещании молчать, не подавать никаких советов, осуществить мне не удалось. Раздраженный мозг выдавал поразительные ассоциации, и я выплескивал их, словно расточительный богач, который бросает жемчуг свиньям. Никто к ним даже не прислушивался.

По дороге домой я размышлял о своем сочинении. Каково же было мое изумление, когда по прочтении вчерашних плодов труда я понял, что это вяло, смешно, растянуто и бессодержательно.

Как истинный мазохист я прочитал начало жене.

Текст, что и следовало ожидать, ей не понравился, она сочла его слабым.

Я стал вычеркивать из текста «лишние» слова, но минутой позже заметил, что предпочел бы вычеркнуть все. Решил подойти к нему с другого конца: все надо оценивать с точки зрения развития действия. Первоначальный текст начинался фразой: «Наш герой был железнодорожник». Ерунда. Киногерой должен сразу же задействовать, поэтому предпочтительнее начать так:

«Из электровоза выходит мужчина лет пятидесяти с небольшим, машинист. Он — энергичный, рослый, бритый, зовут его Яно Грс».

Текст продолжается:

«Яно Грс подает руку машинисту, сменяющему его, берет сумку, в которой гремят бутылки из-под малиновой воды, и вдоль длинного товарняка направляется к станции».

(Я подумал: почему я написал, что бутылки из-под малиновой? А потому, наверное, чтобы не заподозрили, будто я не знаю, что машинист не смеет потреблять алкогольные напитки.) Грс входит в здание, минутой позже выходит, но одет он иначе — в железнодорожную форму. (А в чем он был до этого?)

Нет, не стану я править текст. По крайней мере вижу, как пишется, когда человек зол и хочет любой ценой доказать, что он талантлив.

Далее следует:

«Дома Грс ставит бутылки в угол, где уже полно других бутылок. Встречает его жена Анна. Яно обнимает ее, поднимает, целует, вертит, щекочет, трясет. Жена вырывается из его объятий и идет к плите, где в кастрюле кипит вода.

Супруги ужинают. Яно кладет в свой правильно очерченный рот куски мяса, он доволен и уравновешен, к тому же рад, что у него хорошая жена. Потом они идут спать.

Утром просыпаются. В будильнике что-то похрипывает, потом он начинает весь трястись, подпрыгивать, дребезжать. Жена Яно говорит: «Уже утро, Яно».

Яно вскакивает — и сразу же становится веселым, энергичным, собирает чемодан. Едет в отпуск. Жена все уже приготовила — ему только остается защелкнуть чемодан, одеться, нежно поцеловать жену на прощанье и сесть в автобус, который отвезет его в курортный городок. В автобусе Яно расстегивает воротник, протягивает ноги и дает понять своим попутчикам, что собирается немного отдохнуть. Среди попутчиков оказывается несколько женщин, которых он намерен изучить подробнее.

Выходит наш герой в курортном городке. Он несет чемодан, глаза у него блестят, бегают по сторонам. Он примечает каждую женщину. Видит и двух оптимистических старушечек, которые меряются, стоя спиной друг к другу. Обе одинаковы. Яно разделяет их радость жизни.

Он проходит мимо достойных продавцов сувениров, мимо фонтанов, отеликов и магазинчиков, идет перекрестками и, опираясь о перила, поднимается по лестнице в отель «Мирамар». Название немного смущает его, он покачивает головой. Но тут же приспосабливается к исключительно роскошной обстановке, шепотком повторяя экзотическое имя — оно довольно красиво. Иным, пожалуй, и быть не могло.

За конторкой бюро обслуживания, где царствуют сошки и незыблемые распоряжения директора отеля, стоит мужчина. В нем что-то военно строгое, что-то немного инвалидное, что-то плутоватое, что-то слабое, что-то сильное. Яно Грс, наш герой, в первую секунду не знает даже, как себя вести, не знает, с кем имеет честь. И неудивительно, что забывает представить один из множества документов и, подчиняясь магической силе этого молодца, лепечет: «Простите!» Мужчина молча улыбается. Слов он не бросает на ветер. Отдыхающие забывчивы, слова надо дозировать. Он цедит: «Это ваше. Это возьмете туда и туда, это туда и туда, это я оставлю у себя. Ужин уже не получите». Он ждет, какое впечатление произведет последняя фраза. Знает, что она возымеет свое действие. Яно ощущает это действие на себе, но делает рукой широкий жест и уходит — идет полежать в комнате.

Лежит он в одних трусах, развалившись на кровати; время от времени подергивает мышцами. Приходит новый отдыхающий, манеры которого совершенно иные, чем хотел бы видеть у своего соседа Яно. Проявляется это хотя бы так: когда Яно начинает о чем-то говорить, сожитель прерывает его тем, что уходит в ванную и пускает там воду.

Казалось бы, вот-вот он должен вернуться, но по звукам он вроде бы влез в ванну и купается. Яно входит в ванную комнату — новичок держит руку на кране и регулирует воду. Яно, уже ни о чем не спрашивая, одевается и идет на прогулку.

Он восторгается деревьями и кустами, водяными птицами на реке и скамейками, которые крепко вбетонированы в землю, но при этом красивы. Он встречает пары супружеские, пары любовные, пары, которые совсем не пары, пары, которые беседуют, пары, которые ссорятся. Встречает он и группки девушек, группки девушек и женщин немолодых, группки старушек и тинейджерок[27], группки детей и родителей с дядями и тетями. Встречает он и одиноких мужчин, и прекрасных, замечательных, высоких, низких, красивых, шармантных, покинутых дам, женщин и старушек. Женщины в джемперах и вечерних платьях. Одни иностранки в спортивных костюмах, другие с большими декольте, а прочие в очках, с сумками, в платках, повязанных на голове поварским чепцом, в платках на шее, в платках, традиционно накинутых, — женщин много. Встречает он и «рассерженных» молодых людей, явно пьяных аборигенов. Встречает и нескольких курортных служащих, садовников и их мастера, подметальщика и его помощника, сотрудника ОБ в чине старшего сержанта и его коллегу-старшину, встречает сестричку, что идет, пересекая площадь, в аптеку, мужчину, который смотрит ей вслед и, споткнувшись, чуть не падает, встречает другого мужчину, который смеется над этим споткнувшимся, и встречает очень высокого, смешного, занятного человека, длинного, как Плахта[28], уж это наверняка какая-нибудь персона из мира искусства.

Яно Грс входит в кондитерскую, съедает пирожное, выпивает кофе и коньяку с содовой, платит, моет руки в туалете и выходит в ночь — городок снова несколько иной.

Наш герой идет спать. Постель сожителя расстелена, но его нет.

Будь у нас время, мы могли бы понаблюдать, как Яно Грс и его сосед в первый раз серьезно беседуют: это могло случиться, например, в первую ночь, когда коллега возвращается с телевизора, что на первом этаже, — он смотрел детектив, или, захоти, мы могли бы послушать их разговор — за кадром — утром перед завтраком. Но можем на время и отложить более близкое их знакомство.

Мы видим нашего героя, как он вместе с другими отдыхающими ждет распоряжения, которое позволит им наконец занять место за столами. Сотрапезники уже перезнакомились. Чтобы стол был типичным, посадим за него такие фигуры: первым сидит Яно, рядом с ним Феро Фрущак, железнодорожник из Восточной Словакии, возле Фрущака учительница в трауре и последняя компаньонка по столу — женщина лет под тридцать, жена лесоруба, остроумная и болтливая, не крупная, но сильная, сексуальная или даже нет, в зависимости от того, как влияет на ее неврастению атмосферное давление.

Эти женщины нашим мужчинам, Грсу и Фрущаку, не нравятся. Грустная учительница — в трауре, та вторая, лесорубша, — опасна, часто хвалится, что и побить ловка. На своего лесоруба, дескать, всегда находит управу.

Фрущак ест мало. Постепенно мы узнаем, что он не дурак выпить и что отдых не очень интересует его, так как у него не густо с деньгами и приходится жаться.

Грс представляется женщинам как железнодорожный инженер. В качестве доказательства ему достаточно перечислить станции от Праги до Брно или от Братиславы до Богумина. Лесорубша чувствует себя в этом обществе хорошо, а учительница — не очень, так как хотела сидеть с одной пожилой женщиной, своей односельчанкой, которая добровольно взялась приглядывать за ней на отдыхе, чтобы дома во всем отчитаться перед ее мужем, усатым директором средней школы.

Отдыхающие стоят перед отелем, выжидают. Играет музыка, ответственность за которую несет культорг. Кто курит, кто знакомится. Разгоряченные жены непристойно заглядываются из-за мужниных спин на иных молодых людей — вид у всех отличный, здоровый, отдохнувший, заурядный. Здесь нет ни горбатых, ни одноногих, нет никого с ампутированными пальцами, это все люди, которые работают, а сейчас отдыхают, но отдых как-то у них не загаживается. Здесь нет интеллектуалов, которые могли бы что-то покритиковать, принизить или сравнить со своими фантазиями, нет здесь и бузотеров, которым все равно, здесь они или дома, где одним махом могли бы сломать елочку или выкинуть какой-нибудь другой фортель. Все смиряются с тем, что они здесь на отдыхе.

Яно объясняет своей соседке по столу, с которой сейчас стоит на лестнице, той самой грустной учительнице, что не любит, когда кто-то похваляется званием, и потому просит ее в разговоре не называть его паном инженером. Он-де не привык к этому: работает среди одних инженеров и все они называют друг друга по имени. И с ней, право, он с удовольствием общался бы на том же уровне, но это потребовало бы перехода на «ты». Учительница слушает вполуха и вздыхает с облегчением, когда наконец появляется ее старушка. Она берет старушку под руку, и они обе уходят.

Яно отправляется на прогулку. До его ушей долетают обрывки разговоров. Он встречает своего сожителя, разговаривающего с какой-то особой по-немецки. По истечении некоторого времени Яно вынужден повернуть обратно, ибо просторы парка, как и всего курорта в целом, не бесконечны, у них свои границы. В этом месте границу создает река.

На берегу реки стоит барышня, смотрит на деревья по другую сторону и размышляет, что ей делать. Яно улыбается и говорит:

— Когда я сюда приехал, мне все казалось бо́льших размеров.

Девушка тоже улыбается и говорит:

— Естественно.

Яно не спешит завязывать знакомства и, убедившись, что барышня не собирается перепрыгивать реку, медленно, заложив руки за спину, поворачивает назад в парк, рассчитывая, что она пойдет назад той же дорогой. Барышня именно так и поступает. Но идет медленно, изучает Яно сзади. Яно вдруг останавливается и говорит:

— Великолепный парк, в самом деле, уникальный, видно, что за ним ухаживают.

Барышня улыбается. Обрывает травку, говорит:

— Естественно. Я люблю парки.

С этой минуты Яно шагает рядом с ней. Ему не хочется, чтобы остальные отдыхающие подумали, что они с барышней до сих пор вообще не были знакомы. Поэтому он говорит:

— Еда в самом деле стала хуже. — Но когда они оказываются вне пределов слышимости, Яно добавляет: — Это все говорят.

Барышня спрашивает:

— Вы здесь давно? Естественно, отвечать на этот вопрос вам не обязательно.

Барышня кажется Яно необыкновенно порядочной и воспитанной. Качая головой, он выражает удивление ее неназойливостью и откровенно признается:

— Со вчера. А вы?

Не следует забывать, что наши герои двигаются не в безлюдном пространстве. Им все время приходится уступать дорогу встречным, следить за тем, чтобы не столкнуться: на пятачке не бог весть какое оживление, но и не пусто. Барышня восклицает:

— И я тоже! Какое совпадение! А еще говорят, не бывает случайностей!

Яно кивает головой, давая понять, что люди — дураки, если думают, что нет случайностей. Барышня наступает:

— Мы встретились случайно или это перст судьбы?

К такой скоропалительности Яно не готов, но он отвечает:

— Трудно сказать. Да и вообще — что такое случайность?

Барышня делает вид, что такой сложный метафизический вопрос не иначе как доказательство фатальности их встречи по-над рекой, она опускает глаза, задумывается.

Яно самоуверенно поднимает голову, когда мимо них проходит лесорубша с каким-то неуклюжим хмырем — рубашка застегнута по самый кадык, он курит, старый, ужасный, небритый, вроде бы голодный после вчерашнего мифического ужина. Лесорубша останавливается — она с радостью присоединилась бы к Яно и его приятельнице, и даже со своим дедусей, — но Янова барышня явно против. Она даже не замедляет шага, продолжает идти быстро, и Яно, чтобы не потерять ее из виду, наконец решается и, отбросив всякие приличия, дает деру от лесорубши. Он догоняет барышню, которая делает холодный вид, не иначе как ломает комедию. Яно недовольно говорит:

— Сущий ад. Ни минуты покоя, каждый здесь что-то придумывает, строит козни, распускает сплетни, но при этом…

Барышня сохраняет нейтралитет:

— Неужто это так ужасно? Естественно, здесь всякие люди. Кто это был?

Яно машет рукой. С барышней кто-то здоровается, но она умеет разом отбрить приставал. Она вынимает зеркальце и подкрашивает губы. Те, что поздоровались с ней, отходят. Яно продолжает:

— Я не могу понять, почему люди такие завистливые.

Барышня говорит:

— Это наша болезнь. Естественно, нужно уметь различать. Один проявляет свою зависть так, другой — этак. Но по сути это одно и то же. Тут вы правы, я очень хорошо понимаю вас…

— Возьмите, к примеру, такую ситуацию, — говорит Яно, ободренный пониманием барышни, — человек вполне пристойно идет с кем-то в кафе, допустим с коллегой, а уж разговоров не оберешься. Зависть царит повсюду — от министерств до самой что ни на есть захудалой конторы.

— Вы думаете, в других местах лучше? К примеру, в школе? — говорит барышня.

Яно спрашивает:

— Вы что, учительница?

Барышня кивает. Разумеется, мы можем предположить, что она соврала Яно. Пока мы ничего точно не знаем. Яно овладевает собой и представляется:

— Инженер Грс. Ян Грс. Железнодорожный, — и протягивает барышне руку.

Барышня говорит:

— Грета.

И ничего больше. Это имя приводит Яно в романтическое возбуждение, он мечтательно начинает вибрировать голосовыми связками:

— Грета, Грета, Крета, Маргарета, я буду вас называть Рета, хорошо? Рета, вы ничего не имеете против?

Барышня смеется. От смеха она выгибается то вперед, то назад. Она довольна. («Он называл меня Рета, — вспомнит она позже. — Он был потрясающий».) Яно берет ее за руку, смеется, взял он ее руку как бы мимоходом, словно боялся, что кто-то опрокинет ее в этом неустойчивом положении на тротуар, какой-нибудь дурак, что несется на всех парах с ужина. А секундой позже он с серьезным видом изрекает, опустив руки вдоль туловища:

— И еще говорят — нет случайностей. Одна женщина… которая, увы, не была предназначена мне судьбой… мы так понимали друг друга… звалась Рета.

Барышня задумывается. Она понимает его. Ведь и у нее в запасе полно несчастных роковых случайностей. Яно переходит на бодрый тон:

— Но не будем об этом сейчас говорить. Все-таки мы на лоне природы, на отдыхе, мы же не на кладбище, никого не хороним, правда же? Не грустите, Реточка моя. Жизнь собака, а мы ее щенята. Не знаю, кто это сказал, но это совершенно точно.

Барышня спрашивает:

— Вы читали «Жана-Кристофа»[29]?

Яно говорит:

— Он у меня дома. Но знаете ли, у меня нет, в самом деле нет времени для книг. Без сомнения, когда-нибудь прочту его.

Рета настаивает:

— Вы должны его прочесть. Это самая прекрасная книга на свете.

Рета, по всей вероятности, начнет рассказывать содержание книги, продолжит свой рассказ и в кондитерской, где Яно, совсем разомлев, пожалеет, что не назвался музыкантом. Он обстоятельно изучает Ретины ноги и все прочее, чему способствует яркое освещение в кондитерской.

Как расстается эта пара? Крупный режиссер заставит их блуждать по парку или вдоль реки, создаст из этого балет, режиссер средней руки решит все одним махом: наши герои целуются у входа в «Мирамар», Рета ойкает, когда Яно по-мужски прижимает ее. Темнеет, сцену неплохо закончить стрекотом цикады или сверчка.

На второй или на третий день после обеда к столу, за которым сидят Яно, учительница в трауре, лесорубша и Феро Фрущак, подходит одна отдыхающая и предлагает мужчинам — разумеется, вместе с присутствующими дамами — сопровождать на запланированной прогулке ее и сидящих за соседним столиком женщин — смотри-ка, женщины уже улыбаются, — ибо им одним идти в лес страшно.

У Яно свои обязательства, он запускает взгляд в угол, где сидит Рета. Но дамы уже приближаются, хватают Яно за рукав, Фрущак тоже помогает ему подняться — и так группа в полном составе отправляется в лес. Яно без Реты сам не свой, но его задумчивость воспринимается всеми как нормальное состояние порядочного супруга, который оставил дома жену. За столом Яно не утаивает своего семейного положения.

Разговор сосредоточивается на эротике. Яно тащит под руку самую активную и самую агрессивную дамочку, которая явно вознамерилась пережить на курорте приятное приключение. Дамочка говорит:

— Пан инженер, вы были когда-нибудь неверны?

Яно смеется:

— Нет. Никогда. У меня другая натура.

Дамы хохочут. Фрущак говорит со знанием дела:

— Для этого натура не нужна.

Их группа идет по тропинкам, мимо беседок, дамочка Яно то замедляет, то ускоряет шаг, и так и сяк командует им, распоряжается всеми остальными, в том числе и Фрущаком, который безропотно повинуется ей. Навстречу им попадаются и другие группки — о каждой надо сказать что-то вслед.

На каком-то идиотском месте группа отдыхает, сидит, уставившись в долину или на горы, разглядывает деревья, облака, иные женщины вспоминают даже детей и супругов, вспоминают о своих компотах и прочих обязанностях, но как о чем-то отдаленном, что давно позади, как ночной сон.

Дамочка Яно разувается, бросает туфли ему на колени и босая бежит в лес, в рощу. Поначалу никто на это не обращает внимания, но, когда женщина долго не возвращается, Яно спрашивает:

— Что она делает?

Фрущак смотрит на обувь и отмечает то, что всем и так ясно:

— Она забыла туфли.

Женщины аукают, но из леса никто не отзывается. Яно орет по-мужски:

— Ну что там? Нечего устраивать тут потеху!

Женщины поднимаются и, делая вид, что им тут надоело, собираются в обратный путь.

— Ненормальная, — говорит Фрущак, с сигаретой во рту разглядывая туфли. Он входит в рощу и кричит:

— Вы кое-что забыли, дорогая пани!

Это воспринимается как намек, женщины смеются. Яно обстоятельно завертывает туфли в газету и решительно направляется в лес.

— Вы куда? — слышит он голоса позади себя. Лес закрывается за ним, словно храм.

Дамочку он очень скоро находит. Она сидит на лужайке, в руках держит букет цветов, опахиваясь им, точно веером. Яно сперва следит за ней из рощи, потом, набравшись смелости, выходит на лужайку. Дамочка бросается наутек. Яно кричит:

— Что вы делаете? Разве туфли не нужны вам?

Минутой позже он находит ее в другом месте — в весьма поэтическом. Он приносит ей туфли, женщина обувает их. Потом серьезно спрашивает:

— Вы в самом деле такой балда, каким притворяетесь?

Яно подсаживается к ней и спрашивает:

— Что вы имеете в виду?

Женщина склоняет голову, роняет слезу. Яно глядит на нее с ужасом, потом сжимает ее за плечи и страстно выпаливает:

— Я не допущу этого! Вы не должны плакать. Я запрещаю вам. Жизнь — это больше чем сплетни, зависть и людская мелочность. Жизнь прекрасна, а вы плачете… Скажите, не я ли тому виной? Можете мне открыто сказать, я не неженка, я вынесу и жестокую правду.

Дамочка истерически кричит:

— Все одна болтовня. Вы, мужчины, любите только болтать, но не понимаете женщину. Мне отвратительно это ваше мужское ханжество.

Яно валится на спину и, жуя травинку, серьезно говорит:

— Вы очень во мне ошибаетесь. Но есть ли смысл о том говорить? Может, когда-нибудь вы и поймете, что существуют люди с чистым сердцем, которые хотят другим добра. Я понимаю вас. Кто-то обманул вас. Но разве нельзя надеяться на лучшее? Неужто вы потеряли всякую надежду?

Дамочка принимает его оптимистический тон. Она подавляет в себе тревогу и грусть и, бросая жизни вызов, смеется сквозь слезы: показывает всему миру, что еще не потеряла надежды. Она погружает в волосы гребень, меняет прическу, становится совершенно иной — и поэтому говорит теперь совершенно иначе:

— О вас я так не думаю.

Яно, наслаждаясь признанием-сигналом, спустя минуту спрашивает:

— По чему вы судите?

Дамочка смотрит ему в глаза, она снова едва не плачет — ну позволительно ли действовать откровеннее… Но Яно не садист, он протягивает ей руку помощи:

— Здесь так чудесно. Я восхищаюсь вами, вы такая вся из себя необычная. С теми дамами я чуть не умер от скуки.

Женщина отвечает обыденным тоном:

— Я не виновата. Не стоит говорить о них плохо.

Некоторое время они глядят куда-то вперед. Затем Яно протягивает руки, опрокидывает женщину навзничь, и они сливаются в страстном объятии. Смелый режиссер сделает из этого прекрасную сценку, средний режиссер прибегнет к чудесам кинотехники.

По пути к дому отдыха Яно постепенно отстраняется от своей дамы — теперь они уже не держатся за руки и ведут себя как совсем посторонние. Они до такой степени осмотрительны, что дамочка приходит на ужин одна, а Яно изумленно возводит глаза к небу, увидев на террасе перед «Мирамаром» грустно сидящую Рету. Но ее грусть продолжается недолго. Мимо них вскоре проходит Фрущак, спрашивает:

— Где та психованная? Ты нашел ее?

Яно, махнув рукой, отвечает:

— Что ты хочешь от бабуси? Весной ей стукнет восемьдесят, лучше бы сидела дома.

Фрущак, до которого шутка доходит с некоторым опозданием, улыбается. На прощание кивает.

Неделю спустя, кажется в субботу, приезжает к Яно тесть, теща, шурин с женой, Янова жена и трое детей. Все вместе обедают в одной маленькой корчме. Тесть вздыхает, пьет ром, ему хотелось бы остаться здесь подольше, а теща сердится. Перед трактиром притормаживают машины, около них вертятся их владельцы, бухают дверями, одни уезжают, другие приезжают, ищут местечко в корчме, заказывают еду, присматривают за детьми, заставляют их делать то, к чему дома они не приучены, то есть вести себя прилично и тихо. Каждый хочет казаться культурным, воспитанным, интеллигентным, в их памяти оживают правила бонтона, которые, однако, никак не увязываются ни с неловкими руками, не привыкшими есть с ножом и салфеткой, ни с обычным набором выражений — то и дело раздаются шокирующие детские словечки или неожиданные на первый взгляд вопросы, как, например, почему отец не снимает башмаков. Слышны и колкие замечания девочек-подростков, комментирующих лицемерное поведение родителей на людях. Матери и отцы подавляют в себе злость, лелеют мысль о возвращении в теплый домашний уют, где можно своему ребенку отвесить подзатыльник или хотя бы окриком заткнуть ему рот. Жены — каждая с какими-то мудреными украшениями на платье, впервые надетом, — дрожат от волнения, поскольку в туалете нет зеркала. Люди боятся, что подцепят от здешней пищи желтуху, едят с разбором, совсем в другом темпе, чем дома, и все это тяжелым камнем давит на желудок и вегетативную нервную систему.

Но хватит теорий, приступим к фабуле.

Жена Яно шепчет ему в ухо:

— У тебя тут есть кто-нибудь? Ночью небось все узнаю.

Яно строго смотрит на жену. Тесть спрашивает:

— Ну как тебе здесь живется?

Яно утвердительно машет вилкой. Теща присоединяется:

— А и правда, тебе здесь хорошо? Одни чужие…

Тесть одергивает ее:

— Не о том речь. Не приехал же он сюда выставляться перед знакомыми. Отец тебе кланяется.

Пятилетний сын вдруг заявляет:

— Мама останется здесь.

Яно с кислой улыбкой гладит его по волосам. Мальчик говорит, точно взрослый:

— Все ночи не спит.

Тесть замечает:

— О чем-нибудь другом не можете, что ли, при детях говорить. Отец тебе кланяется.

— Спасибо, — говорит Яно. Спрашивает жену: — Ты чего придумываешь? Через две недели я дома. А вы маму слушаетесь? Я ведь все узнаю.

Дочка Яно уже в переходном возрасте, она объявляет:

— Почему вы не поехали на курорт вместе? Когда выйду замуж, мы с мужем всегда будем ездить вместе.

Ее решительный тон никому не по нраву. Этот ребенок словно и не их вовсе: не видит разве, что она на людях? Но дочка продолжает высказываться:

— Зачем люди женятся или выходят замуж, если не хотят потом вместе ездить, весело время проводить?

Мать говорит:

— Фу-ты ну-ты, до чего она вдруг умная стала. Отец получил санаторную путевку. Кто бы вам без меня стирал, готовил, вы бы весь дом перевернули. Сама палец о палец не ударишь, а рассуждать горазда. Это тебя в школе так науськивают против родителей?

Девочка говорит:

— Ага, в школе.

Тесть печально оглядывается вокруг — радуется, что стар. Теща замечает:

— Откуда вы только такие умные? В самом деле, в кого это вы?

Яно уже сыт семьей и заботами о ней. Он закуривает сигарету и выдувает дым прямо на тестя. Тот упреждает его:

— Не надо бы тебе курить. Яд это.

Жена Яно обмахивается газетой, украдкой снимает туфли и спрашивает:

— Ты гостиницу заказал?

— Какую гостиницу? Чего выдумала? Отстань! — бормочет раздраженно Яно.

Дочка навостряет уши, а потом невинно спрашивает:

— Мама, ты не забыла на гостиницу денег?

Тесть цыкает на внучку, того и гляди, рука поднимется… Яно говорит:

— Вернусь ведь… И прошу тебя… поговорим о другом. Как там отец?

Жена на это:

— Лежит, хорошо ему.

Тесть добавляет:

— Кланяется тебе.

Взгляд Яно падает на женины туфли, он отталкивает их ногой, шепчет:

— Ты что вытворяешь? На Ривьере ты, что ли?

Отзывается дочка:

— Мама, если не потратишь деньги на гостиницу, купишь мне ту юбку?

Яно спрашивает:

— У нее нет юбки?

Жена язвительно отвечает:

— Нету.

Теща утишает надвигающуюся ссору:

— Дайте покой отцу. Есть же у тебя в чем ходить.

Но дочка не сдается:

— Та юбка узка, не могу ее носить. Хожу все время в одной и той же. На мне экономите, а…

Яно выглядывает в окно, где течет курортная жизнь, замечает некоторые знакомые фигуры, возможно и ту дамочку, которой сохранил туфли и веру в жизнь. Официант проходит мимо с грузом пива и рома. Спотыкается о сынишку Яно и падает. Дочка смеется, но недолго. Яно подымает сына и хлопает его по заду, официант с минуту стоит над черепками, потом пинает поднос и идет успокоиться в кухню. Приходит старушка с метлой и ведром, заметает пол. Янов сын переходит из рук в руки, верещит и дергается, сестра тоже ему поддает, и тесть выходит с ним на улицу. Яно платит старшему официанту, который милостиво прощает им вину. Семья поднимается и идет к автомобилю. Возле него тесть держит внука под мышки и дает ему возможность спокойно помочиться на дорогу. Дочка говорит:

— А прогуляться не пойдем? Как же я скажу, что была на курорте, когда мы невылазно сидели в корчме.

Вспыхивает ссора. Тесть залезает с внуком в машину и усаживается на заднем сиденье. Янова жена открывает все двери, проветривает, отряхивает сиденье у руля. Какие-то фрайера спрашивают дочку, не продается ли их машина. Ответа не получают — дочка им вслед высовывает язык. Мать, увидев это, подходит к ней и дает оплеуху. Яно, разозлившись, исчезает за углом. Жена решительно садится за руль и ждет, пока все поймут, что пора отправляться домой. Семья занимает свои места. Машина трогает с места.

Наконец мы в столовой за столом, обедающие после супа ждут второго; лесорубши нет. К столу подходит прелестная официантка с красивым носом; подводит новую отдыхающую. Это девушка лет двадцати пяти, маленькая, забитая, очаровательная, приличная, хорошо одетая, хорошо причесанная; она как картинка, как мадонна.

Девушка всем подает руку, представляется:

— Ганка Тлста.

Фрущак закатывается. Такую фамилию он сроду не слыхал. Учительница в трауре говорит:

— Тлсты, по-русски Толстой, а это был великий писатель, так что не стесняйтесь своей фамилии.

Девушка на это:

— Когда выйду замуж, у меня другая будет.

Фрущак острит:

— Только не выходите за Худого.

Потом они обедают. Ганка подчищает все. После обеда она спрашивает:

— Вы гуляете? Здесь замечательный парк, правда?

Учительница — сама любезность:

— Сегодня концерт, я достану вам билеты, хотите?

Девушка рада. Она обращается к Яно:

— И вы пойдете?

Яно молчит, лишь пожимает плечами. Воспитанная Гана не забывает и о Фрущаке, спрашивает его:

— Вы идете?

Фрущак краснеет, еще энергичнее орудует зубочисткой и говорит:

— Мне с самого утра как-то не по себе, пойду лучше посплю.

Ганка спрашивает учительницу, что это будет за концерт. Оказывается, приезжает квартет валторнистов из самой Праги, весьма известных — как написано на афише — музыкантов. Яно справляется, будут ли играть только эти четверо, ведь это наверняка нагонит тоску. Ганка говорит:

— Не нагонит, я жду с нетерпением.

Вечером, проходя мимо клуба, Яно с Ретой слышат то быстрые, то медленные звуки, короткие музыкальные пьески. Яно говорит:

— Это музыканты из Праги, мы могли бы пойти на концерт.

Рета возражает:

— Там будет старуха. Потому-то она так прихорашивалась сегодня. Чего только бабы на себя не напяливают, чтобы выглядеть светскими дамами.

Яно напрашивается:

— Позови меня на чашечку кофе.

Рета качает головой: нет, уже поздно, завтра тоже будет день. Старуха всякую минуту может вернуться… Яно вздыхает, Рета целует его и говорит:

— Разве тебе мало было сегодня? Какой же ты ненасытный. Никто бы не дал тебе пятидесяти. И молодого солдата заткнул бы за пояс…

Яно стискивает зубы, ощетинивается:

— Какого солдата? Что у тебя общего с солдатами?

Рета хихикает. Яно поворачивается на каблуке и покидает барышню перед клубом. Она садится на скамейку.

Концерт окончился. Яно сидит в вестибюле в кресле. Выходит Ганка, Яно подходит к ней и говорит:

— У вас не найдется немного времени? Я хотел бы кое-что сказать вам.

Ганка любезно соглашается, они идут и садятся в кресла. Яно молча смотрит на девушку, словно размышляет о чем-то, словно ищет слова в своей сложной душе, словно испытывает особое волнение. Ганка говорит:

— Надо было вам пойти на концерт, вам бы понравилось.

Яно смиренно:

— Я уже о таких вещах и не помышляю. Я совершенно раздавлен.

Ганка делается серьезной. Яно продолжает:

— Никто меня не понимает, я совершенно одинок, я развожусь.

— Да-а? — изумляется Ганка. — У вас дети тоже есть?

— Нет, хотя бы за это спасибо. Я рад, что их нет. Кто может рожать детей в этот мир? Разве что преступники.

Ганка улыбается — ей как-то неловко возражать старшему. Меж тем холл пустеет. Яно хватает Ганку за руку, говорит:

— Вы не могли бы меня выслушать? Надеюсь, вы поможете мне?

Ганка оглядывается вокруг, смотрит на часы, наконец кивает утвердительно и говорит:

— Но тогда придется вам проводить меня до отеля.

— Что ж, могу рассказать вам о себе по дороге, пойдемте, — предлагает Яно.

Они идут и молчат. Ганка временами доверчиво улыбается, ждет от Яно исповеди, но тот вроде бы смущается. Вздыхает, разводит руками, снова вздыхает. Они садятся на скамейку. Яно начинает:

— Развод — отвратительное дело. Моя жена на десять лет старше меня. Когда я увидел вас в первый раз, у меня закружилась голова. Вы красивы.

Ганка машет рукой.

— Как и многие другие. Я не уродина, спору нет, но сказать — красива, о нет, это преувеличение.

Яно склоняется к девушке, хочет поцеловать ее, но Ганка отстраняется, и Яно, уронив голову в ладони, исторгает из себя душераздирающие стоны. Ганка говорит:

— Нам надо проститься. Я с удовольствием помогла бы вам, но сами видите… Вы молчите. Как я могу вам помочь?

Яно снова атакует ее губы, уже покрепче прижимая ее. Девушка все-таки высвобождается из его объятий, устремляется к отелю, но Яно со всей силой привлекает ее к себе и тянет в рощу. Ганка в ужасе сопротивляется:

— Образумьтесь, прошу вас, забудьте об этом… обо мне… Я закричу!

— Не посмеешь кричать, или я… не бойся, — бормочет Яно и все крепче стискивает тело невинной девушки. В самом деле, как тут закричишь? Ганка, должно быть, впервые в жизни осознает, что слово «помогите!» как-то неловко выкрикивать. Она разражается плачем, но нашего героя это еще больше распаляет. Он разрывает на Ганке блузку и отваживается на последний приступ. Они катаются по траве, между кустов, натыкаются на ежа, которого Яно пинает ногой. Еж, даже не свернувшись в клубок от испуга, спасается бегством.

Вдруг откуда-то на них падает свет — Яно выпускает девушку и бросается наутек. К Ганке приближается женщина с большим фонарем, светит ей прямо в глаза и спрашивает:

— Чем вы здесь занимаетесь? Вам не стыдно?

Ганка приводит себя в порядок и с плачем бежит через площадь к отелю. Яно сидит на дереве и наблюдает за всем. Когда женщина с фонариком удаляется, он слезает с дерева и, смеясь, пускается по дороге к «Мирамару».

Своему сожителю докладывает:

— Эти женщины, скажу я вам, ужасное дело. Такого у меня еще в жизни не было. Есть тут одна деревенская телочка. Корчит из себя даму. Дома хлебают из одного горшка, а тут ведут себя точно графини.

Сожитель устало смотрит Яно в рот — эти речи его не очень занимают. Он спрашивает:

— Что случилось?

— Болтаюсь с ней по кафе, плачу за нее, — беззастенчиво сочиняет наш герой. — Были на концерте. Провожаю ее домой. Ну все ж таки мужчина я, небось не водица течет в моих жилах.

— Пожалуй, и у меня — не водица.

— Тогда вы поймете. Хочу ее поцеловать. А она вдруг зовет на помощь домохозяйку, или черт знает кто это был, проверяют у меня документы…

— А на вид она выглядит вполне благородно, — говорит сожитель. — Правда, я сразу же хотел сказать вам, что это шлюшка. Я видел вас в парке. Ее зовут, кажется, Маргарета?

Яно гогочет.

— Да не о той речь. Это прозрачный случай. С этой я, увольте, и не начинал бы. Не ее имею в виду.

Сожитель накрывается одеялом и говорит:

— Спокойной ночи. Я немного прибалдел, выпил красного вина с ромом.

Яно идет мыть ноги. Когда возвращается, сожитель сидит на кровати, чешет грудь и вздыхает:

— Душно…

Яно распахивает настежь окно, устраивает сквозняк. Залезает в постель, вздыхает. Сосед тоже ложится и тоже вздыхает:

— С женщинами тяжело найти общий язык.

— Святая правда, — говорит Яно, — сами не знают, чего хотят.

На следующий день на завтраке Яно тревожно оглядывается, ждет Ганку, уже заранее надо всем посмеиваясь. Завтрак съеден, но Ганки не видать. Учительница говорит:

— Где наша приятельница?

— Феро, не знаешь, где она? — спрашивает Яно Фрущака. У Феро застревает что-то в горле, он злится, кашляет, стучит кулаком по столу. Учительница в трауре ждет, чем все это кончится, а потом спрашивает Феро:

— Вы видели ее?

— Ага, — отвечает он, — вчера на ужине.

— И я, — присоединяется Яно. — Но ведь вы были с ней на концерте, да? Она была там.

Учительница говорит:

— Я не смогла пойти.

Отдыхающие стоят перед столовой. Яно подходит к Рете и, заигрывая с ней, хлопает по плечу. Прячется. Рета замечает его, гордо отходит к группке каких-то старушек, расспрашивая их, что будет на обед. Яно отправляется в парк, к нему присоединяется Фрущак. Ходят они туда-сюда, посиживают, опять прогуливаются, скучают. Фрущак говорит:

— Пошли пива выпьем.

Яно соглашается, они входят в корчму. Там полно народу, разговор идет о войне, об Иране, о тайфунах, один перебивает другого, никому не хочется слушать собеседника. Наступает время обедать. Яно блуждает взглядом по столам — он всегда это делал, но сегодня свое зырканье пытается обосновать:

— Не пересела ли наша пташка за другой стол? Может, мы не устраиваем ее.

— Вот именно, не устраиваем, — подтверждает Фрущак, — я сразу заметил, что это благородная барышня.

Учительница молчит. Но под конец сообщает:

— Ганка уехала. Отправилась домой. Никто не знает почему.

Яно выразительно смотрит на Феро, стукает себя по лбу, давая понять круговым движением пальца, что девица, как видно, с приветом. Говорит:

— Мне все ясно. Мне она с первого взгляда показалась того…

Яно внимательно глядит на учительницу в трауре. Знает ли она что-нибудь или не знает? А хоть и знает! Дело сделано.

Наши два героя, Яно Грс и его товарищ по комнате, готовятся ко сну. Яно читает газету и одновременно слушает радио. Кто-то стучится. Яно бодро откликается:

— Входите!

Входит элегантный молодой человек лет двадцати пяти, здоровается и спрашивает:

— Здесь живет пан Грс?

Сожитель, опасаясь, что эта ситуация может вылиться в какое-либо недоразумение, говорит:

— Не уверен.

Яно, однако, подходит к молодому человеку с вопросом:

— А кому он понадобился?

— Вы и есть Грс?

Яно кивает. Молодой человек говорит:

— Вы могли бы выйти на минуту в коридор?

— В чем дело? Вы не можете сказать мне это здесь? — бормочет Яно.

И все-таки он надевает халат и следует за молодым человеком. В коридоре стоит Ганка. Когда мужчины только выходят из комнаты, Ганка кивает. Молодой человек закрывает дверь, приближается к Яно и говорит:

— Пойдемте со мной. Я должен вас передать в органы милиции за попытку изнасилования.

— Ты ненормальный, — хорохорится Яно, — я тебя вообще не знаю. Кого я хотел изнасиловать?

— Идемте, идемте, но прежде оденьтесь, — жестко приказывает молодой человек. Яно проскакивает в комнату, запирается изнутри.

Молодой человек с Ганкой советуются, прохаживаются по коридору, стучат в дверь. Поскольку им не открывают, они идут к лестнице. Слышно, как они спускаются.

Яно не может уснуть. До поздней ночи ворочается с боку на бок. Потом на цыпочках выходит в коридор. Везде тишина. Он начинает упаковывать чемодан, чутко следя за тем, чтобы не разбудить своего соседа. Утром ждет, пока Феро продефилирует на завтрак, и, как вор, боковыми тропками прокрадывается на автобусную станцию…»

Все это я написал за время своего ночного штурма.

Яно бежит на утренний автобус, но что теперь с ним делать? Как Ганка отомстит ему? Выдаст его? Кто этот молодой человек, который пришел с Ганкой к Грсу? Жених ее или брат?

Это еще надо будет решить.

Кому интересно узнать, как я дальше сочинял для фильма, пусть прочитает следующую главу. Ибо говорится:

Наибольший квадрат словно был без углов,

наибольший сосуд словно был без дна,

самый мощный тон словно был без звука,

наивысшая форма словно без линий была.