Разум

Четырнадцатая глава

Дойдя до того места, где Ганка Тлста решает завлечь Грса в западню, я подумал было, что все мои трудности позади. Поймают его, вздуют, отдубасят, намнут бока. Потом мне приглянулась еще одна мысль: Ганка влюбляется в Грса, разбивает его супружество, выходит за него замуж, а потом напропалую изменяет ему. А как в нашем обществе карают за измену? Только изменой. Муж, стремящийся сохранить достоинство, не может возразить против любовных авантюр жены, коли сам был ей не верен. Тем самым наш сюжет осложняется: Грс пройдет сквозь мучительные испытания, пока не осознает, что Ганка — заслуженная им божья кара. Фильм, таким образом, станет своего рода руководством по наказанию неверности. Для моего героя это будет сошествием в ад — в ад второго брака. В этом аду герою от многого придется отказаться. Тяжкий выпадет ему жребий. Возможно, Ганка так его изведет, что он вообще отдаст концы…

Главной моей заботой в эти дни было не торопиться.

Оставив текст отлеживаться на столе, я пошел к Любо Польняку, ибо давно обещал ему одну книжку. Из дому я вышел в четыре, а к Любо попал лишь в полседьмого вечера. В книжном магазине купил ноты для гитары — они показались мне легкими. (Старые испанские маэстро: Луи де Милан, Нарваэс, Фуэнллана, Энриквэс де Вальдеррабано, Альфонсо Мударра, Гаспар Санс.) На проезжей части улицы нечем было дышать. Только на площади 4 апреля[30] воздух стал чище, и мне захотелось мороженого. На углу Михальской и Седларской я встал в очередь, но, когда наконец приблизился к цели, автомат испортился. Я повернулся и побрел прочь. Какая-то старушка сидела на бордюрном камне и ела мороженое в вафельном рожке. Из университетской библиотеки вышли библиотекари и уставились на открытые окна — их забыли закрыть стажеры-студенты. На улице почти никого не было. Я медленно шел по Ирасковой[31], думая пройти на площадь Гвездослава[32] и там чем-нибудь утолить жажду.

Вдруг навстречу мне Божидара — изнуренная жарой, она шла под стенами каменных домов и искала местечко, где можно было бы приткнуться и выпить «джуса».

Она только что кончила работу — перед глазами, по ее словам, все еще мелькали буквы корректуры. Ей тоже хотелось немного пройтись, прежде чем сесть в машину, стоявшую у капуцинского храма, и отправиться домой. Правда, ей еще придется заехать в издательство и захватить в проходной тяжелую сумку с покупками.

Я не был уверен, примет ли она мое приглашение зайти выпить кофе. Но мы так долго кляли жару, что наконец решили заглянуть в погребок к «Дежмару». Божидара заранее предупредила меня, что там над входом висит ужасно уродливая фирменная вывеска.

Во дворике было довольно душно, но переносимо. Я вытащил «детвы» — официант поднес огонек. Спичек в продаже у них не водилось. Чем дольше мы сидели, тем я становился спокойнее и веселее. Божидара, начитанная девушка, можно сказать, литераторша, просмотрела мои ноты и сказала, что она тоже играла три года на рояле. И теперь она нередко ходит на концерты, вот и недавно слушала пианистку, но та играла так скучно, что скулы сводило. Да и вид у нее был соответствующий: она сама по себе, а музыка — сама по себе. Я поддакнул: ведь и я на своем веку навидался таких музыкантов. Потом мы поговорили об опере — я заметил, что оперные приемы проникли сейчас и на эстраду. И здесь певец движением стремится дополнить текст и выразить свои чувства. Эти движения даже отрабатываются с хореографом, поэтому редко кто из певцов нынче естественно двигается на сцене.

Мы сидели довольно долго, и я все яснее понимал, что девушка не торопится, что ей хорошо, и это меня одурманивало, делало счастливым, казалось невероятным. Мне захотелось спросить ее, что поделывает ее молодой человек, но я тут же смекнул, что если бы она спешила к нему, то не была бы так спокойна. Я не спросил, и слава богу — позже Польняк объяснил мне, что она с мужем в разводе.

Мы допили «джус», и я предложил ей заехать вместе в издательство за сумкой, но с тем условием, что она отвезет меня к Польняку. Я и ее пригласил к нему — они вместе работают, и она уже не раз бывала у него. Она согласилась, предупредив, правда, что пробудет там недолго — около восьми должна быть дома.

Мы сели в — раскаленную машину и поехали. Я похвалил ее шоферскую сноровку, хотя в несколько неловкой форме, начав с того, что она слишком гонит. Божидара ездила, как заправский таксист. Я и оглянуться не успел, а мы уже пролетели под мостом и оказались у дома Польняка. Хозяев еще не было дома — встретил нас сын Польняка. Сварил кофе и попросил у меня «детву». Чувствовалось, что ему приятно стать как бы свидетелем какой-то тайной связи и вообще познакомиться с Божидарой. Спустя полчаса пришли родители. Польняк прочитал нам сказку, которую утром написал. Слушая, я не переставал сверлить глазами Божидару; и тут мы оба поняли, что с первого взгляда влюбились друг в друга. Я надеялся, что Божидара останется здесь на весь вечер и что наша любовь завертится на всю катушку. Я уже ничего вокруг себя не замечал, а лишь судорожно подыскивал доводы, которыми смог бы убедить ее остаться. И вдруг позвонила моя жена. Она тоже решила прийти к Польнякам. Божидара беспокойно встала. Из этого я заключил, что она тоже связывала со мной особые планы.

Телефонный звонок напугал Божидару, разбудил в ней совесть, она простилась, а я, дабы не усугублять ее смущения, даже не вышел ее проводить. На прощание разве что крикнул ей — пусть не забудет вытащить кирпич из-под колеса. Проводил Божидару сын Польняка. Вскоре пришла моя жена, и мы, уютно усевшись, стали потягивать вино.

Мне было грустно. К Польнякам зашла посидеть соседка и рассказала нам длинную историю, которая якобы произошла вчера. Один мужчина, женатый третьим браком, вечером привел в дом каких-то приятелей. Среди них была одна красивая женщина, которая без конца делала намеки на какие-то прежние отношения с хозяином дома. Выпили, пришло время расходиться, но та красавица ни за что не хотела отправляться домой. Вспыхнула ссора, все передрались, а хозяйка дома так сильно ударила своего мужа по шее каким-то деревянным светильником, что он тут же скончался.

Убийца уже арестована.

— Писали об этом в «Вечернике»? — спросила моя жена.

Польняк пошел поискать в машине сегодняшний «Вечерник», но в нем о происшествии не было ни слова.

Моя жена похвасталась, что и я бью ее, но, должно, я научился так бить, чтобы не нанести большого вреда. Польняк заметил, что женщины не умеют нормально ударить, а сразу же посягают на жизнь, не ведая, что такое игра, ибо в детстве не дрались, как мальчишки.

Потом соседка вспомнила, что умер еще один знакомый актер, от рака.

Жена Польняка сообщила нам о состоянии их двухлетней Катки — месяц назад девочка вдохнула орешек, его удалили, но у нее началось воспаление легких. Третьего дня девочка вернулась из больницы, но снова заболела, в легких у нее нашли какой-то «вентиль». Температура у малышки, правда, снизилась до тридцати семи, так что есть надежда на выздоровление. Моя жена и соседка тут же стали вспоминать подобные истории. Однако они тщетно пытались перещеголять пани Польнякову — у той более буйная фантазия и большой талант рассказчика, поэтому истории моей жены и соседки, основанные на реальных фактах, выглядели раз от разу все скучнее и бесцветнее.

Польняк заметил мою ностальгию и, дабы рассеять меня, объявил, что лично он допускает пятнадцать разновидностей морали. Пока я наконец не понял, что он просто-напросто хочет вывести меня из депрессии, в какую я впал посте ухода Божидары, отстаивая теорию одной морали.

Потом пришел доктор Белан и объяснил женщинам, что такое «вентиль» в легких. Затем я спросил его, не могу ли привлечь к суду нашу докторшу, раз она в прошлом году не назначила отцу морфия. Белан, защищая докторшу, сказал, что она могла и не знать, до какой степени невыносимы его страдания. Надо было мне поехать с отцом в больницу, где ему бы прописали морфий. Белан знал и об убийстве, о котором говорила соседка. Ту женщину зовут Уршула Годжова, сказал он, и была она наркоманкой.

— Уршула Годжова, — вскричал я, — ведь она вышла замуж за моего товарища из Новой Веси — Яно Годжу.

Моя жена просто обомлела, услышав это известие. Белан повторил имя и заявил, что эту Годжову давно пора было лечить.

— Муж их хорошо знает, — сказала моя жена.

У меня потемнело в глазах. Подумалось вдруг — а не было ли заметно еще вчера по тем или иным признакам, что старый Годжа и Бланка уже знали об этом.

А жена свое:

— В Новой Веси у этого Годжи дочь и бывшая жена. Уршула прелесть, кто бы мог подумать, что она станет когда-нибудь убийцей.

Чуть опамятовавшись, я поднялся и пошел в WC, там сел на стульчак и стал слушать, как колотится сердце. Когда вернулся, разговор шел уже о другом. Польняк заметил:

— Вино вроде ударило тебе в голову. Ты очень бледный.

— Должно быть, рвало его, — сказала моя жена.

Я махнул рукой и говорю:

— Пойду позвоню Яно. Наверняка сидит дома и смотрит с женой телевизор, это наверняка не наши знакомые.

Я пошел к телефону. Скорей всего, у Годжей его выключили — никто не поднял трубки. Я даже представил себе, как в квартире орудуют криминалисты, как за опущенными шторами двигается фотограф…

Не отходя от телефона, я окликнул Белана:

— А нельзя ли куда позвонить… Где бы я мог получить более точные сведения…

Но Польняк посоветовал мне никуда не звонить — не то вызовут как свидетеля и затаскают по всяким инстанциям. Жена посчитала, что нам лучше поторопиться домой и все узнать от Годжей в Новой Веси.

— Мне кажется, Годжова жена не была наркоманкой. Но если это смягчающее обстоятельство, я молчу.

— Почему ты ищешь смягчающие обстоятельства? — спрашивает Польняк. — Если бы меня убила моя жена, ты бы, наверное, утверждал, что и это твоя вина.

— Не знаю, что бы я делал в твоем случае, — ответил я.

— А сколько примерно ей дадут? — спрашивает соседка, словно мы, мужчины, эксперты по любому делу.

Этот вопрос прозвучал ужасающе. Если бы речь шла о незнакомом человеке, я бы считал, угадывал… А тут я даже разозлился на эту женщину, что она задает такие кошмарные вопросы. Я воскликнул:

— Нет, это, конечно, совершенно другая семья, это не наш Яно Годжа.

Белан заявил:

— Она ли это или не она, но эта женщина получит столько, сколько заслуживает. Твои симпатии или антипатии никакого значения не имеют. Во всяком случае, до сих пор мне не было известно, что ты можешь влиять на органы правосудия.

Тут моя жена заявила, что я вообще ни на что не могу влиять, но что мы еще сегодня все точно узнаем. И вообще, добавила она, хорошо, что ее осенило прийти в гости, а то мы могли бы улечься спать и даже не знать, что Яно Годжу убила собственная жена.

Польняк сказал, что нечего было Яно столько раз жениться, и тем успокоил присутствующих женщин. (Ведь в нашем обществе по-прежнему царит мнение, что развод больше зависит от желания мужа, нежели жены.)

В голове у меня проносились разные картины и планы: я представил себе, как буду навещать Уршулу в тюрьме, и, возможно, даже часто. Но пустят ли меня? Пожалуй, и пустили бы, если бы Уршула настаивала на этом, если бы спрашивала обо мне. Надо об этом разузнать. А кто еще может к ней ходить? Старый Годжа всегда подчеркивал, как он ее любит, но теперь он навряд ли простит ей убийство сына.

Когда мы прощались, Польняк шепнул мне:

— Ты влюблен в Божидару. Я просто не узнаю тебя. Ты абсолютно другой. И это уже давно продолжается?

Какие-то секунды мне казалось, что он говорит об Уршуле, и я кивнул. А потом понял, в чем дело: о Божидаре я совершенно забыл. Я улыбнулся и сказал:

— Это продолжается всего один день, собственно полдня. Совершенно платоническая вспышка. Мы еще даже на «вы». Только сегодня я заметил, какая это красивая и интеллигентная женщина.

— Это ты говоришь о многих женщинах, — заметил Польняк.

Недоставало малости, и я бы выложил Польняку все, что пережил с Уршулой, когда Яно Годжа был в Праге. Мне почудилось, что этим я как-то помогу ей. Но притом я хотел отогнать и тревоги: Яно Годжа хоть и мертвый, а наводил на меня страх — словно просил вернуть ему долг.

Комары не позволяли долго стоять на улице — мы простились. Автобус был почти пустой. Лишь несколько пьяных бросали на меня недружелюбные взгляды. Духота, запах бензина и гул мотора — это все давило на мозг, заставляло стискивать зубы, понуждало крикнуть и прервать поездку, вызывало судорожные движения, какую-то агрессивность. На эти чувства наложился словесный пласт: странное название одной группы — Статус-Кво[33]. Оно непрестанно стучало в мозг. Я встал и обеими руками ухватился за поручни, но автобус летел слишком быстро, на сотне спускаясь с Ламача. Я снова сел и закрыл глаза. Какая цепь событий!

Наконец мы дома. Из чаши у костела взвивались рои комаров — они остервенело впивались в кожу. Нужно было бежать, скрыться, запереться. Несчастные собаки сновали взад-вперед под стенами дома и неловкими лапами смахивали с носов этот мерзкий низинный гнус. Я выпустил их во двор — пусть поваляются в траве. Спустя немного времени собаки вернулись усталые, размаянные, изнывающие от жажды, они залезли под бузиновый куст, склонявший свои буйные ветки до самой земли, и в отчаянии заметались там. Будто вот-вот настанет конец света. Я лег на жаркую постель, устроил сквозняк. Воздух стоял неподвижно, и не было надежды, что повеет хоть слабенький ветерок. Спать было попросту нельзя. И все-таки в конце концов я уснул. Во сне я читал какую-то книгу, полную знаков и нот и картинок, текст быстро мелькал перед глазами. В отчаянии, что ускользают столь важные для меня страницы книги, я во сне стал курить и задыхаться от дыма.

В три ночи поднялся, чтобы напиться воды. Термометр показывал двадцать семь градусов. Я вышел во двор, там было двадцать два, дышалось легче, хотя пронзительно пахло кольраби в соседнем огороде и из собачьих конур тянуло псиной. По небу летел спутник с юго-востока на северо-запад. Он исчез раньше, чем достиг горизонта.

Я полез на крышу. Там у дымохода спал кот Генко. Увидев меня, спокойно приподнялся, прогнулся, задрал кверху хвост и стал тереться о мою ногу. Думал, что я к нему пришел. Только спускаясь по лестнице вниз, я понял, зачем влезал на крышу — хотел взглянуть на Годжов двор. И хоть я там не мог ничего увидеть — все спали, изначальная моя цель была такова.

На востоке небо бледнело. Словно от этой белизны должен был подняться ветер, а не солнце, словно оттуда можно было дождаться грозы — эту иллюзию пробуждал во мне восток.

Я налил кошке молока и снова забрался в постель. Заставлял себя смириться с ужасом последних событий. Мозг мой гудел, как пустая бочка, и дожидался приказа погрузиться в сон, против которого во мне постоянно что-то восставало. Почему человек старается пересилить себя и стать иным, чем того требует его характер? Почему в эту минуту я жду успокоения, когда самое нормальное состояние при таком психическом напряжении именно паника, смятение, расстройство и угрызения совести? Откуда-то из глубин подсознания выплыла мысль: уже не сказать Яно Годже теплого слова, уже не искупить своей вины. Кто теперь простит меня?

Вдруг, словно в каком-то фильме, в моем воображении слились два образа: Яно Годжа и герой моего сценария Яно Грс. Дон Жуан из Жабокрек обрел лицо Годжи. Грс стал симпатичным. Мне даже расхотелось над ним насмехаться.

Потом я уснул. Утром, при свете дня, эта ассоциация уже не казалась мне такой значительной. Моя жена, успев собрать сплетни, подтвердила, что Яно Годжу убила собственная жена. Обитатели нашей улицы с ужасом перешептывались об этом событии.

Годжов дом, освещенный солнцем, словно провалился в духоту. Нигде ни одной живой души, окна закрыты, будто вся семья Годжей куда-то скрылась. Я не осмелился позвонить в железную дверь. Старый Годжа был, несомненно, дома, лишь Бланка с дочкой куда-то ушли, а может, их тут давно не было, только этого никто не замечал, пока их семья не стала в центре внимания. Я запретил жене заниматься сбором сплетен. Она приняла мой запрет с пониманием. Собралась в город чтобы рассказать об убийстве родителям и прочим родственникам. Возможно, она и не удивит их: они всегда знают больше, чем она.

Примерно час спустя я увидел, как вверх по улице идет Бланка с дочерью, старым Годжей и заплаканной пани Годжовой. Я спрятался, не стал выражать им сочувствие, стыдился и боялся. Хлопнула дверь в их доме, и снова воцарилась тишина. Близился полдень, давление на моем барометре опустилось до семидесяти четырех целых восьми десятых. Не знаю, что это за единицы. Чаще всего давление бывает около семидесяти шести, а самбе высокое было бы семьдесят девять. Это значит — близится гроза. Хочется надеяться, что этим летом последняя, а потом наступит похолодание, которое всегда приходит после Лавра. На Лавра вода становится студеной. Начало осенним утренникам.

Надо быстро куда-то сгинуть. Что, если придет старый Годжа ко мне и начнет плакать и жаловаться, а я и знать не буду, чью сторону держать — его или Уршулину.

Я заметался по комнате, выбежал в сад. Кольнуло сердце. Ну вот, подумалось, как было бы хорошо, умри я в этот миг без всякой боли. Я вернулся в комнату, надел темный костюм и решил поехать автобусом в город. Но до остановки не дошел. У корчмы увидел моего бывшего одноклассника — он держал в руке кружку и кивал мне.

Затянул меня в корчму, заказал пива. За разговором я спросил его, не знает ли он, что Годжу убила его жена Уршула. Он знал об этом и добавил еще одну подробность: она была алкоголичка. Нет, отвечаю, я ее хорошо знаю — она ест и пьет не больше воробушка. Приятель похлопал меня по плечу, таинственно улыбнулся и сказал:

— Мне можешь поверить. Мы немножко были знакомы.

Жестом он дал мне понять, что из скромности преуменьшил значение этого знакомства. Потом поинтересовался:

— А ты что делаешь? Как живешь, пишешь ли сценарии? Ох уж эти наши словацкие фильмы, грош им цена.

Чтобы поддержать разговор, я ответил, что пишу.

— На сей раз это комедия, называться будет «Дон Жуан из Жёбокрек».

Приятель удивился:

— Любопытно, как это ты можешь писать о Дон Жуане!

— Я профессионал, могу писать о чем угодно.

Приятель не возразил, наверняка подумал, что я недоумок, как и все занимающиеся искусством. И вовсе не из интереса, а лишь из вежливости настоял, чтобы я рассказал ему о действии фильма.

— Там есть действие или нет? — спросил он с подозрением.

— Там очень сложное действие, настолько запутанное, что может показаться непонятным, — говорю. И следом подумал, что смерть однажды освободит меня не только от жены, но и от этой гнусной работы. Все считают, что у меня нет никакого таланта и что лишь по чистой случайности или по блату получилось так, что я пишу сценарии. Каждый, да и этот приятель, хотел бы уличить меня в незнании моего ремесла.

Я продолжаю:

— Мой герой Яно Грс — этакий маленький дон-жуанчик, на курорте он находит любовницу, но, заметив потом другую, помоложе, переключается на нее. Однажды он пытается заполучить ее, но девица истолковывает это как попытку изнасилования и призывает на курорт брата и жениха, те преследуют совратителя, желая наказать его по заслугам.

Приятель замечает:

— Ни одна женщина не скажет жениху, что кто-то хотел ее изнасиловать.

— А эта такая, что скажет, — объясняю я.

— В конечном счете, — допускает приятель, — я могу представить себе такую цыпку. Но она должна быть уродина.

— И вот, когда они уже должны поймать Грса и наказать, эта цыпка в него влюбляется и украдкой начинает с ним встречаться, обманывая своего жениха.

— А чем это кончается? — спрашивает приятель.

— Я не знаю, я еще до этого не дошел, — говорю я откровенно.

— Так ты еще не продумал все до конца? Что ж так? Начинаешь писать и не знаешь о чем? Как это кончится? — восклицает приятель. Ему таки удалось поймать меня с поличным — на шантаже. Я говорю:

— Из целого ряда концовок, которые предлагает сюжет, надо выбрать один, причем наилучший. Над этим приходится поразмыслить.

— А что ты делаешь, когда не пишешь, когда не знаешь, о чем писать? Собираешь материал? — исповедует меня приятель.

— Ага, — киваю.

Приятель улыбается и говорит:

— Выходит дело, когда вот так сидишь в корчме и разговариваешь со мной, то собираешь материал! Знали бы об этом люди, так боялись бы с тобой разговаривать. Но о том, о чем тебе скажу, можешь написать. Слушай.

Приятель заказал пиво и продолжал:

— Слушай, любопытно, что ты на это скажешь. Была у меня одна знакомая. Не то чтобы очень красивая, но в общем нормальная. Разведенка, детей не было. Часто на автобусе ездили вместе, и вот, слово за слово, ты ж меня знаешь, пригласила она меня к себе. Сидим это мы в кухне, я пью кофе, она нет. Беседуем, ты же знаешь, как оно, рассказывает она о своих делах, я киваю ей, соглашаюсь. Строю из себя скромного. Завечерело, собираюсь домой, а она — приходите, мол, еще. Ну, спустя время я и зашел. Сидим это в комнате, на креслах белые чехлы, чистота везде и порядок. Мы уже близко познакомились, она мне о себе все рассказала. Ну вот, начинаю я ее раздевать, а она чего-то ерзает, крутится, пересаживается с одного стула на другой — ну никак ее не раздену. Мне все это уже надоело, однако я смекнул: тут какая-то закавыка. Сделал вид, что сержусь. Сижу, кочевряжусь. А под конец она возьми да скажи мне, что бывший ее муж хоть и бросил ее, но иногда к ней захаживает. И был здесь — брякнула она — третьего дня, так что сегодня она не хочет со мной ничего иметь: ведь, если от этого случайно ребенок получится, она даже знать не будет, от кого.

— Это можно понять, — заметил я.

— Однако, — продолжает приятель, — все неправда была. Ее бывший муж жил в Тршинце и не приезжал к ней. А приходил к ней Бело Блезда, я недавно об этом узнал. И действительно у них родился ребенок. А теперь скажи мне, какого рожна эта женщина звала меня к себе?

— Понять не могу, — признался я.

— Если ты разбираешься в женщинах, объясни мне, почему она сперва заманивала меня в спальню, а потом изображала из себя деву Марию? Ну можно ли после этого верить женщинам?

— Может, она боялась, что этот хахаль бросит ее…

— Какой хахаль, Бело Блезда, ты что, не знаешь Блезду, этого футболиста? У него уже есть трое детей, а с этой, о которой тебе говорю, еще и другие дети, — кипит приятель.

— Может, рассчитывала, что, когда Блезде она надоест, ты у нее останешься, — говорю я с наивным упрямством. У приятеля порозовели уши, он пододвинул кружку и выплеснул пиво мне на грудь. Ушел без единого слова. Те, что краем глаза наблюдали за нами, скорей всего, сочли это нормальным завершением разговора. Но пан Прак от соседнего стола крикнул мне:

— Ты что с этим алкоголиком тары-бары разводишь!

Я заплатил за пиво и побрел домой. О Годжах забыл. Сел за письменный стол и занялся своим киносценарием.

Нет, подумал я, народ не заслуживает хороших фильмов, ему все равно нравится всякая пошлость и дешевка. Напрасно я ломаю себе голову — надо писать, ничуть не думая о совершенстве.