Развод (не) состоится

Глава 23. Задница

Мигран

— Давайте, собирайте все! — рычу на близнецов.

Парни не горят желанием собирать с тротуара покупки Ульяны. Поднимают продукты и морщатся, будто они не на земле полежали, а в помойке.

— Смысл все тут собирать, — ворчит Артур. — Все равно с пола есть нельзя…

Вообще-то, на улице минус три и продукты даже не особенно запачкались, ведь лежали фактически на корочке льда. Кроме того, все упаковано. Да и в процессе термической обработки микробы также убиваются. Однако мои брезгливые сыновья в корне не согласны с тем, что оброненное на улице годится в пищу.

Балованные они у меня. Балованные и нищеты не знавшие! Когда не то что упавший пакет молока с земли было не зазорно поднять, но даже конфету, кем-то надгрызенную и наполовину растаявшую на солнце, урвать считалось за счастье…

Давно это было, когда мои родители чуть ли не побирались, пока на ноги не встали. Я еще совсем мелкий был, лет шесть или около того. Но хлебнул так, что помню до сих пор.

Поэтому всю жизнь вкалывал, чтобы ни одно из моих чад не познало той нищеты.

Нищеты они не познали.

Как и таких вещей, как бережливость, разумный подход к тратам, ценность того, что имеешь. Порядком зажрались.

А еще, кажется, они у меня клинические идиоты или попросту недоразвитые, раз всерьез решили вот так помирить родителей. И я, идиота кусок, повелся на их сказку по телефону, что мама просила помочь забрать вещи.

— Я сказал, все собрать! — Продолжаю ругаться на близнецов и кручу телефоном так, чтобы фонарик осветил все безобразие, которое творится на тротуаре. — Аккуратнейшим образом, чтобы ничего не осталось. Собрать и отнести на мусорку. Сейчас пойдем за новыми продуктами.

Близнецы стонут, но слушаются. И вправду собирают все до единого пакетика разрыхлителя для теста.

Потом все это дело выкидывают на радость какой-то бомжихе. Еще бы, не каждый день люди выбрасывают новые кастрюли и сковородки с кучей свежих продуктов.

Сыновья шагают со мной в супермаркет, по дороге ворча про усталость и голод. Не слушаю их, мне их даже не жалко в этот момент.

Беру тележку, оглядываюсь по сторонам и сгребаю с полок все, что, по моему мнению, может пригодиться Ульяне. Не морить же ее голодом! Сама за едой сегодня вряд ли выберется. А она, вообще-то, беременная.

Забив под завязку целых шесть самых больших пакетов, какие только находятся в супермаркете, мы идем назад. Каждый с поклажей в обеих руках.

Нам везет, проходим за какой-то парочкой, сгружаем все эти пакеты у двери квартиры Ульяны.

Звоню в квартиру я.

Естественно, Ульяна и не думает открывать.

И правда, зачем это — со мной разговаривать. Лучше сидеть там за дверью и с упоением дуться на мужа, детей, всю семью… Мы ж ей не дороги ни разу, наверное.

— Ульян, возьми хоть продукты! — Стучу в дверь еще громче.

Результат тот же, никакой.

— Мама очень упрямая, — ворчат близнецы.

Мне остается только скрежетать зубами от злости и бессилия.

Уходим несолоно хлебавши.

А впрочем, я уже ни на что сегодня не рассчитывал.

Отнеся продукты Ульяне, я закидываю близнецов к бабушке. Им полезно искупаться в лучах ее настырной любви. Пусть потерпят старших родственников денек-другой, авось наберутся уму-разуму.

Там ни в приставку поиграть, ни в телефоне зависнуть. Суровая бабушка найдет им занятие. Пусть с дедушкой в нарды играют и пироги жуют, моя мать, поди, напекла уже дюжину-другую, жаловались ведь, что голодные.

Сам же еду домой злой, как сто чертей.

Разгребать завалы дерьма, которое не пойми откуда свалилось на мою голову.

Ульяна тоже хороша! Как будто не женщина. Нет чтобы выслушать, отставить эмоции и попытаться по-человечески понять, что я не со зла. Что я из большой любви все сотворил!

Если б не любил ее больше жизни, разве отреагировал бы так на известие о том, что она как по расписанию катается в гостиницу? Все из любви, из-за сильнейшей, неконтролируемой ревности.

Честно сказать, во мне все эти часы жила уверенность, что если расскажу Ульяне все как было, объясню по-человечески, по какой причине ее выгнал, то она вернется. Подуется, пообижается, но вернется со мной домой.

И от того, с каким гневом она отвергла идею того, чтобы я ее забрал, на душе стало так тошно, что хоть вой.

Оно понятно, что разговор получился скомканный и неправильный. Но она ведь могла не рубить с плеча так уж рьяно.

Ну а то, что я Розу из дома выгнать забыл или хотя бы отменить задание снимать сториз — тут уж сам дебил, разумеется. Тут мне был никто не помощник, сам все испортил.

С какой стороны ни глянь, всюду какая-то волосатая немытая жопа…

Приезжаю ко двору, выхожу из машины, иду домой.

— Роза! — ору во все горло.

А ее будто бы и нет.

Обхожу хоромы и наконец нахожу эту идиотку в спальне на кровати. Сама в красной кружевной ночной рубашке, сидит широко расставив ноги.

Поигрывает какой-то откровенно странной хреновиной: розовой, скорей всего силиконовой, напоминающей пробку с удлиненным округлым концом.

— Мигран Аветович, — говорит Роза с придыханием. — Вы что-то там говорили про попу, вот я нашла у себя в сумочке соответствующий инструмент, чтобы было легче растянуть. Она новая…

С этими словами дура проводит розовой хреновиной себе по груди. Типа соблазняет. А до меня наконец доходит, что за диковинный девайс она держит в руке.

Это куда, по ее мнению, я должен ей это вставить?

Тут-то до меня доходит, чего Роза от меня ждет.

Чтобы я ее сладенько отодрал в то место, куда жена вообще никогда не дает…

— Хочешь экстрима? — спрашиваю Розу с обманчивой усмешкой.

Она улыбается еще шире, кивает, кажется даже предвкушает.

Что ж, если дева хочет приключений на свою задницу, я их ей обеспечу сполна.

— Халат снимай, — командую ей, сложив руки на груди.

Она томно ведет плечами, слушается. Нарочито медленно стягивает с себя пеньюар.

Под ним лишь кружевная сорочка, какие Ульяна обычно надевала для меня, когда хотела любви и ласки.

Вещица не Ульянина, у моей жены грудь больше.

Роза откладывает силиконовый девайс на кровать, а потом томно на меня смотрит, стягивает с правого плеча тонкую лямку сорочки.

— Это оставь, — командую дальше. — Развернись ко мне, выпяти задницу и задери подол. Ну же, я жду…

Она делает вид, что ей неловко, но снова слушается.

Поворачивается ко мне задом, задирает сорочку и наклоняется над кроватью. Передо мной предстает ее подтянутая, круглая задница, разделенная на две половинки полоской красных трусов.

Трусы такие узкие, что ткань буквально врезается Розе между ягодиц. Удобно ей так, что ли? Впрочем, мне до лампочки.

Подхожу ближе, расстегиваю бляшку, вытаскиваю из брюк черный кожаный ремень. Поигрываю им немного, а затем замахиваюсь и со всей дури шлепаю им Розе по заднице.

Удар получается звонкий, хлесткий. На белой девичьей коже моментально появляется красная отметина.

— А-а-а! — визжит она от испуга и боли.

Но мне не жаль, заслужила.

— Я тебя предупреждал, что за клевету о моей жене ответишь своей шкурой?!

Мигран

Как же хорошо иметь в доме большой запас мешков для мусора. Я достал самый вместительный, черный. Не поленился, прошелся по всему дому, сунул нос в каждый угол, собрал все, что эта дура секретарша успела тут разложить из своего. Сложил ее тряпье. Даже верхнюю одежду и обувь этой выдры убрал в пакет.

Роза же все это время сидела на полу в гостиной в одной сорочке и плакала.

Не знаю зачем. Разжалобить меня хотела, что ли?

Если меня чем и можно разжалобить, то явно не ее слезами.

— А теперь пошла вон из дома! — строго ей говорю, подходя.

Она шмыгает носом, тут же бежит в прихожую, хочет схватить свою драную кроличью шубку, да вот только нет ее. Я уже сложил в пакет, который держу в руках.

— Так иди! — цежу строго.

У Розы округляются глаза.

— В смысле — так? — Она не на шутку пугается. — Там же мороз!

— Ага, — киваю я. — Поморозишь немного жопу, может мозгов прибавится. А если нет, то на нет и суда нет.

— У меня же даже обуви нет… — рыдает Роза, размазывает потекшую тушь по щекам.

— Ага, — снова киваю я с красными от гнева глазами. — Так выходи!

Она визжит раненым зверем, смотрит на меня жалобно. Но спорить не осмеливается, открывает дверь, делает шаг на крыльцо и стонет:

— Тут очень-очень холодно!

— Я не понял, мне снова достать ремень?! — цежу я.

Роза округляет глаза и все же выскакивает на улицу. Тут же начинает пританцовывать, обхватывает себя руками.

— Чего вы добиваетесь? — кричит она. — Чтобы я замерзла насмерть?

Вижу, у нее уже подкатывает истерика.

Выхожу на крыльцо, строго на нее смотрю, спрашиваю:

— Теперь четко по буквам: кто тебя надоумил сказать мне, что жена мне изменяет?

— Никто не надоумливал… — качает она головой. — Оно же очевидно…

— Прощай, — говорю с издевкой и делаю вид, что собираюсь уйти в дом вместе с ее вещами.

— Мигран Аветович, сжальтесь! — причитает Роза. — Я не хочу подставлять подругу, но она точно видела, как ваша жена была с этим, как его… Ренатом Азимовым! Вы ведь можете проверить…

— Имя дряни, которая посмела распространять такие слухи о моей многоуважаемой жене? — Я цежу каждое слово.

— Лена Астафьева! — стонет Роза. — Она там работает администратором и все знает, все подтвердит! Ваша жена, она…

— Рот свой грязный закрой, — рычу на нее. — И не смей больше даже плохо подумать о моей супруге, не то что вслух говорить. Тебе ясно?

— Й-й-ясно… — она стучит зубами.

— Запомни, Роза. — Я смотрю на нее с пренебрежением. — Если я узнаю, что ты еще хоть кому-то хоть что-то скажешь обо мне или, не дай бог, о моей жене, тебе не жить. Я отвезу тебя в лес, заставлю раздеться догола да так и брошу, ничего у меня там не екнет. Замерзнешь на хрен. Ты поняла меня?

— П-п-поняла… — У нее уже зуб на зуб не попадает.

Швыряю ей в руки черный мешок, из которого она судорожными движениями достает шубу и обувь.

Жду, пока она трясущимися руками натянет на себя все это, затем гаркаю зло:

— Пошла вон! И да, в этом городе работу можешь даже не искать. Я тебя так ославлю, что ты обалдеешь. Тихо исчезни — это твой единственный вариант.

Мерзавка обнимает мусорный мешок и спешит сбежать от меня подальше. Только каблуки сверкают.

Я провожаю ее до ворот, наблюдаю, как она выпрыгивает из калитки и несется вдоль улицы.

Роза даже не останавливается, чтобы вызвать такси. Так и бежит, пока я не теряю ее из виду.

Вот только после ее ухода мне ни разу не легче.

Вред семье уже нанесен.