Развод (не) состоится

Глава 44. Ледяные статуи

Мигран

Я не знаю, сколько мы тут торчим, мои часы замерли на отметке пол-одиннадцатого ночи.

Хваленое, едрить его, швейцарское качество!

Сдохли, суки!

Скорей всего, навернулись из-за низкой температуры, раньше ведь я их не пытал такими экстремальными условиями.

Что до меня…

Мне кажется, я сейчас околею.

Приседать и отжиматься больше не пытаюсь, потому что, по-моему, я больше потерял на этом тепла, чем приобрел. Просто стою неподвижно, как ледяная, мать ее, статуя, и прижимаю к себе Ульяну, которая вообще не двигается.

Единственная причина, по которой я все-таки еще надеюсь сохранить пальцы рук и ног, заключается в том, что ноги мои обуты в ботинки на меху, а пальцы рук погружены в мягкий ворс свитера, надетого на жену.

Ульяна, кажется, и вовсе до сих пор стоит только потому, что использует меня как поддержку.

— Ульяш, ты там живая? — хриплю ей в макушку.

Кажется, голос и тот промерз, если такое бывает.

Мне больно за нее, невыносимо больно. Не такого мужа она заслужила, а того, кто защитит, от любой напасти убережет.

Она даже не отвечает мне, и это пугает до ужаса.

— Улечка, держись, — прошу ее.

И больше ровным счетом ничего не могу сделать.

Все на свете готов отдать, лишь бы она согрелась. Лишь бы она жила… Да хотя бы еще один день с ней провести и то счастье! Как много было у нас этих дней, тех, что я не ценил. Я этими днями разбрасывался. Я годами разбрасывался, и не понимал, что все конечно. Почему об этом не рассказывают в загсе? Почему нас не учат ценить то, что имеем?

Чувствую едва заметное шевеление жены, ее попытку плотнее прижаться. Внутри все обдает кипятком чувств. Жаль снаружи эти чувства не греют.

Мы с Ульяной слились в одно целое, между нами нет никаких границ, нет больше обид, размолвок, недосказанностей. Есть лишь моя нежная земная женщина, бесконечно уязвимая, хрупкая. И я, тот, который не уберег!

Она умирает от холода у меня в руках, а я сделать ничего не могу. В жизни не чувствовал себя более бесполезным и беспомощным.

Боже, спаси и сохрани!

Только его и остается просить, к нему взывать.

Но вдруг мы что-то слышим…

Как провидение…

Какую-то возню и отдаленные голоса. Точно в другой вселенной. И ничего не разобрать. Эта морозилка — настоящий бункер, здесь ничего не слышно.

— Мигран! — стонет Ульяна. — На кухне кто-то есть!

Молюсь, чтобы этим кем-то оказался не Гондон Гондонович Азимов. Кое-как разжимаю руки, которые, кажется, заледенели вокруг Ульяны. Шагаю к двери и что есть силы бью по ней ногой, обутой в ботинок.

— Люди! — ору во все горло. — Люди!

Эти крики разрывают мою гортань. Такое ощущение, что она на хрен замерзла и лишними движениями я крошу ее. Но не останавливаюсь, ору.

Снова и снова прикладываюсь к двери.

Не знаю даже, откуда берутся силы.

Но никто не открывает.

За дверью, кажется, вообще ничего не происходит.

Ульяна так и стоит, скукожившись. Смотрит на меня обреченным взглядом, ее ресницы, брови и вылезшие из-под свитера волосы уже заиндевели от холода.

— Никто не отвечает, да? — тихо спрашивает она.

Но тут в уши врезается дикий скрежет, будто кто-то пытается срезать замок морозильной камеры болгаркой.

Лютый скрежет.

В то же время такой желаемый, живой!

Мы с Ульяной набираемся сил, подаренных нам надеждой. Становимся перед дверью, обнимаемся, хотя нас натурально колотит от холода.

Ждем, ждем… Из последних сил.

И вот…

Дверь открывается.

Первое, что слышу, это вопль матери:

— Живые, ребятки!

Вот кого ожидал увидеть за дверью в последнюю очередь.