Русская Америка. Первые шаги

Глава 14

Вопросы с закупкой снаряжения были решены, а значит дальше мне нужно было решать, что же делать с теми, кто это оружие должен будет держать. И для начала нужны были простые люди, крестьяне, рабочие. Да, юридических возможностей именно покупать людей, но никто не отбирал у меня силы договора. Договора, по которому я выплачу все деньги за свободу людей, а взамен найму их в действия на колониальной земле. Естественно, обещая снабдить при этом всем необходимым для жизни и работы.

Решение сосредоточиться на выкупе крепостных стало отправной точкой для новой, не менее сложной операции. Оружие и снаряжение были важны, но лишь инструментами. Настоящим фундаментом колонии должны были стать люди — их руки, навыки и воля к жизни. После расчётов стало ясно: переселенцы-одиночки представляли собой слишком ненадёжный элемент, склонный к бунтарству или дезертирству. Нужны были семейные ячейки, привязанные друг к другу и, следовательно, к общему будущему. Они не захотят податься в разбойники на зарождающейся территории новообразованной колонии, они будут видеть цель в том, чтобы организовать свою жизнь как можно лучше. К тому же, со свободными людьми на первых порах будет серьёзная проблема, а семейные отношения, организованные сильно заранее, дадут шанс на устойчивое разрастание населения. Конечно, рано или поздно я начну завозить новых людей, новых работников, когда база будет заложена, но до этого ещё дожить нужно.

Выкуп у помещиков казался наиболее прямым путём, хоть и требовал значительных средств и тонкой дипломатии. Я начал с изучения рынка — через знакомых отца, через маклеров по недвижимости, даже через судейских чиновников, имевших доступ к реестрам имений, выставленных на продажу или заложенных. Мне приходилось рассчитывать на то, что в округе столицы найдётся достаточно аристократов, которые хотят продать своих крепостных из-за достатка людей или ради того, чтобы подправить своё финансовое положение.

Первые визиты к потенциальным продавцам стали для меня погружением в специфический и часто уродливый мир помещичьей психологии. Мне пришлось не просто вести переговоры, а быстро определять тип собеседника и подбирать к нему ключи. Алчность оказалась самой простой и предсказуемой чертой, которая вообще встречалась среди людей, не обделённых по крови властью.

Помещик Свиридов, отставной майор с заплывшими от алкоголя глазами, сидел в прокуренном кабинете своего полуразрушенного имения под Гатчиной. Узнав о моём интересе, он сразу выложил прейскурант:

— Мужчина в соку — двести рублей. Баба детородная — полтораста. Парень от двенадцати — сто. Старик или дитя — по полцены, забирай оптом.

Говорил он о людях, как о скоте, без тени смущения. В своё время я успел достаточно долго и весьма успешно побывать в капиталистической системе двадцать первого века, но даже там к людям относились куда человечнее. Этот же словно собрался мне продать поголовье скота, которое ему совсем не нужно. От этой мысли меня передёрнуло, захотелось взять кочергу потяжелее и проломить ему голову, но я понимал, что могу даровать им куда лучшую жизнь со значительно лучшими условиями возможности развития.

Торг был жёстким и циничным. Я сфокусировался на двух семьях: одной, где глава числился плотником, и другой, где был пастух. Свиридов пытался впарить заодно хромого деда и сирот-племянников. Пришлось проявить жёсткость, заявив, что беру только указанных и только если они в добром здравии. В конце, чтобы слегка сгладить впечатление и облегчить сделку, я презентовал ему коробку ароматизированного мыла «для утончённого господина». Глядя на засаленные рукава его халата, я сомневался, что мыло будет использовано по назначению, но жест сработал. Подписание купчей и перевод денег через контору заняли два дня. Первые десять душ — плотник Мирон с женой Анной и двумя малолетними детьми, а также пастух Фома с большой семьёй — были переправлены в город.

Совсем иной тип представлял собой помещик Городенский, пожилой, сентиментальный холостяк, живший в небольшом, но ухоженном доме на Петербургской стороне. Он владел двумя десятками крестьян, обрабатывавших его огород и обслуживавших дом. Разговор начался с его ностальгических воспоминаний о покойной матери, которая «любила этих простых людей, как детей». Он не хотел продавать, боясь «предать память предков». Мне пришлось сменить тактику, превратившись из покупателя в благодетеля. Я нарисовал картину: даю людям шанс на новую, вольную жизнь на плодородных землях, где они станут не бесправными холопами, а вольными хлебопашцами под моим покровительством. Говорил о христианском долге дать ближнему возможность устроить свою судьбу. Городенский растрогался, уронил слезу, но упёрся в цену — он считал, что «расставание с любимой дворней» должно быть компенсировано не менее чем тройной стоимостью. Пришлось долго и нудно апеллировать к справедливости и рыночным ценам, постепенно сбивая запрос. В итоге он уступил одну семью — старого садовника Герасима с невесткой и внуком, но только после того, как я лично пообещал в письменном виде сообщать об их благополучии на новом месте. Сентиментальность оказалась дороже откровенной жадности.

Настоящим испытанием стал визит к отставному гвардейскому капитану Зарубину, человеку параноидального склада. Его имение напоминало укреплённый лагерь. Он встретил меня, не выпуская из рук тяжёлую трость, и сразу засыпал вопросами:

— Кто я такой, зачем мне именно его люди, нет ли у меня связи с тайными обществами, не собираюсь ли я вывезти крестьян за границу для смуты?

Любой прямой ответ воспринимался как подтверждение худших подозрений. Я выстроил оборону на фактах: представился купцом первой гильдии, поставщиком военного ведомства, упомянул Аракчеева для веса, показал выписки из городской думы, подтверждающие моё право владеть имуществом и людьми. Ссылался на государственную необходимость освоения новых земель, на указ государя о поощрении переселений. Говорил медленно, чётко, избегая намёков на что-либо прогрессивное. Его подозрительность немного ослабла, когда я предложил не наличные, а вексель, выписанный на имя его доверенного лица в Петербурге — это казалось ему более «официальным» и контролируемым. Он продал мне одного кузнеца — угрюмого, молчаливого великана по имени Прохор, которого, как я позже выяснил, капитан побаивался. Сделку Зарубин обставил как передачу «ответственного груза», заставив меня подписать десяток дополнительных обязательств, вплоть до запрета обучать Прохора грамоте. Конечно, многие эти соглашения были ничем не подкреплены и соблюдать их я не собирался. Уж слишком многого хотел этот странный Зарубин.

Самой нелепой и сложной стала сделка с глубоко верующей помещицей, вдовой княгиней Лиговской. Она воспринимала крепостных не как собственность, а как «вверенную Богом паству». Продажа для неё была грехом, равносильным продаже детей. Переговоры велись в атмосфере истеричной набожности. Она требовала, чтобы я не просто купил людей, а «принял на себя крест ответственности за их души», регулярно исповедовал и причащал, строил в колонии часовню не хуже, чем в её имении. Я, скрепя сердце, вынужден был играть роль благочестивого христианина, клятвенно заверяя её в своих намерениях. В итоге она уступила, согласившись отпустить семью каменщиков — но не за деньги, а в качестве «пожертвования на богоугодное дело», потребовав с меня «добровольное пожертвование» в тот же размер на ремонт своего приходского храма. Финансово вышло то же самое, но морально измотало невероятно.

Каждая сделка требовала уникального подхода, энергии и времени. Я вёл подробный журнал, где отмечал не только имена, возраст и цену, но и навыки, состояние здоровья, психологический портрет. Критерии отбора были жёсткими: предпочтение — семьям с детьми, где глава или оба супруга были не старше сорока лет. Особую ценность представляли ремесленники: плотники, кузнецы, каменщики, гончары, печники. Их я искал целенаправленно, часто покупая всю семью ради одного умельца. Простых землепашцев тоже брал, но старался, чтобы у них был хотя бы минимальный опыт в строительстве или обработке дерева.

Одной из самых удачных и относительно простых стала покупка у разорившегося дворянина Карташёва. Его имение шло с молотка за долги, сам он, молодой ещё человек, пребывал в состоянии апатии и отчаяния. Он не торговался, ему были нужны срочные деньги, чтобы хоть как-то начать новую жизнь. Среди его крестьян я обнаружил целую династию: молодого, но уже искусного плотника Степана, его жену-ткачиху Ульяну и отца Степана — старого, но ещё крепкого кузнеца Игната. Три поколения, три ценных навыка в одном лоте. Карташёв запросил стандартную сумму. Я, видя его подавленное состояние и желая закрыть сделку быстро и без проблем, сверх суммы вручил ему изящную коробку с нашим лучшим лавандовым и розовым мылом.

— Чтобы новое начало было чистым, — сказал я.

Он кивнул, ничего не ответив, но в его взгляде мелькнула слабая искорка чего-то, кроме тоски. Этих людей — Степана, Ульяну, Игната и их двух малых детей — я уже мысленно видел в будущем поселении: кузница и столярная мастерская в первый же год были бы обеспечены.

Всех выкупленных немедленно переправляли в Петербург. Отец, хотя и кряхтел по поводу дополнительных хлопот и расходов, предоставил в моё распоряжение два своих доходных дома на окраинах города. Это были простые, но крепкие деревянные здания, обычно сдававшиеся внаём мастеровым. Я приказал освободить их, организовав временные общежития для семей. Комнаты были тесными, но чистыми; для больших семей снимали смежные помещения. Закупкой провианта занялся специально нанятый приказчик — тот же самый, что вёл дела со складом оружия. Он закупал муку, крупу, солонину, рыбу, капусту оптом, строго по нормам, которые я установил: чтобы люди были сыты, но без излишеств. Питание было общей задачей: женщины поочерёдно готовили на всех в общих кухнях-пристройках. Я ввёл простое правило: порядок и чистота в помещениях поддерживаются самими жильцами, за этим следит выбранный староста из их же среды.

Первые дни были самыми сложными. Люди прибывали растерянные, напуганные, не понимающие, что их ждёт. Многие плакали, прощаясь со старой жизнью, даже кабальной. Я лично встречал каждую новую партию, проводил короткие сходы. Говорил прямо, без сладких обещаний: я их новый «хозяин», выкупленный у прежних господ. Но хозяин особый. Сейчас они здесь, в городе, на временном содержании. Весной или летом предстоит долгий путь — сначала по России, потом морем. Цель — новые, свободные земли в тёплом краю за океаном. Там не будет барщины и оброка в привычном виде. Будет общая земля, общий труд на первых порах, а затем — наделы в частное пользование. Защита, инструмент, семена — от меня. Труд — от них. Кто не согласен — может остаться здесь, но будет продан обратно или отрабатывать свой выкуп на моих петербургских предприятиях. Жестокая, но необходимая ясность.

Большинство, после минутного шока, соглашались. Альтернатива — возврат в неволю или каторжный труд на фабрике — была хуже. Особенно убедительно звучало для них слово «земля». Свой надел. Этого хватало, чтобы заглушить страх перед неизвестностью. Я сразу же начал формировать из них подобие общины. Назначил временных старост из наиболее грамотных и авторитетных — часто это были старшие в больших семьях или отставные солдаты, попадавшие в партии. Им в помощники дал Лукова, который начал проводить что-то вроде вводных занятий: основы дисциплины, санитарии, объяснял, что такое долгий поход, к чему нужно быть готовым.

Параллельно с заселением я организовал медицинский осмотр. Пригласил за умеренную плату двух фельдшеров, которые обходили бараки, выявляли больных, особенно с заразными заболеваниями. Таких оказалось немного, но несколько человек с признаками чахотки и тяжёлыми хроническими недугами пришлось изолировать и позже, с большими сложностями, вернуть продавцам или пристроить в богадельни — в экспедицию они были непригодны. Это вызвало ропот и слёзы, но я стоял на своём: колонии нужны были сильные руки, а не лишние рты и источники инфекции.

Через три недели активных поисков и переговоров в двух доходных домах разместилось около шестидесяти душ — мужчин, женщин, детей. Получился своеобразный человеческий капитал, пёстрый, но уже отчасти структурированный. Я заказывал для них простую, но тёплую и крепкую дорожную одежду и обувь, начинал формировать обозное имущество — котлы, топоры, пилы, вёдра. Каждую семью или артель ремесленников вносил в отдельный реестр, примечая их особенности.

Однажды вечером, обходя бараки, я застал неожиданную картину. В одном из общих помещений, где обычно царила унылая тишина или плач детей, собралась кучка мужчин. Посредине на табурете сидел старый кузнец Игнат, тот самый, выкупленный у Карташёва. Он не говорил, он — ковал. Вернее, имитировал работу у небольшого переносного горна, который я приказал поставить для тренировок и ремонта инструмента. Ритмичный, условный стук его молота по наковальне притягивал взгляды. Люди смотрели не на огонь, которого не было, а на его уверенные, привычные движения. В этом был намёк на нормальность, на знакомое ремесло, на то, что в этом хаосе переселения оставалось твёрдой и понятной точкой опоры. Его сын Степан, плотник, сидел рядом, что-то строгал большим ножом по обрубку дерева, показывая другому мужику правильный хват. Возникла маленькая, стихийная мастерская.

В этот момент я понял, что процесс пошёл не только в бумагах и сделках. Началось формирование чего-то вроде коллектива. Из разрозненных, напуганных душ под давлением обстоятельств и минимальной организации начинала прорастать ткань будущей общины. Конечно, до настоящей спайки и доверия было далеко. Многие ещё косились на меня со страхом и непониманием, женщины шептались в углах, дети пугливо жались к матерям. Но уже были заданы правила, появилась рутина, работа. И главное — появилась общая, пусть и призрачная, цель. Теперь эту цель нужно было превратить в конкретный план перемещения шестидесяти человек через всю Россию к порту, а затем — через океан. Но это была уже следующая задача. На сегодня же я мог констатировать: людской ресурс, кровь и плоть будущей колонии, начал собираться воедино. Каждый вечер, возвращаясь домой, я вносил новые имена в список, отмечая, сколько рук, сколько умений уже лежало в копилке. Шестьдесят — пока только начало. Но это было то начало, из которого можно было вырастить всё остальное.

Я понимал, что мне нужны ещё люди. Если верить очень примерным подсчётам Лукова, то на корабли, с учётом скота, должно будет поместиться ещё полтора десятка человек, которых обязательно нужно было набрать. Нужны были, по меньшей мере, инженеры, охотники, полноценные бойцы из тех же казаков.

В первую очередь стоило отыскать именно охотников. По меньшей мере, они были теми людьми, которые могут сочетать в себе сразу несколько ролей: разведчики, добытчики и воины. Мне нельзя было забывать о том, что быстро не получится организовать сельское хозяйство и разведение скота. Во многом сначала придётся полагаться именно на добычу всяческого съестного.

От всех этих размышлений голова быстро пошла кругом. Изначально я прекрасно понимал, что моя задача будет сверхсложной, но сейчас становилось только сложнее. Средства уходили, как песок сквозь пальцы, а дальше мне предстояло потратить ещё больше рублей, лишь сильнее ускоряясь в своих действиях. Весна уже очень скоро, а значит осталось не так много времени до начала навигации.