Русская Америка. Первые шаги

Глава 24

Последние сутки перед отплытием начались не с рассвета, а с гула сотен голосов и скрипа полозьев на ещё тёмных улицах Петербурга. В предрассветном сумраке к воротам доходных домов, где размещались переселенцы, подтянулись десятки крестьянских саней и нанятых мной больших транспортных розвальней. Начиналась финальная, самая хрупкая операция — переброска живого груза к месту последней погрузки. Я прибыл на точку сбора затемно, застал Лукова уже на ногах — он отдавал тихие, чёткие распоряжения своим людям, расставленным по периметру. Воздух был колким, морозным, и от каждого выдоха поднимались густые клубы пара, смешиваясь с паром от разгорячённых лошадей.

— Всё по спискам, — доложил Луков, увидев меня. Его голос был хриплым от ночного холода. — Семьи выводят партиями по десять человек. Старосты сверяют. На каждые пять саней — один мой человек с фонарём. Маршрут: по набережной, затем по льду до транспортных барж у Николаевской пристани. Там уже дежурят Крутов и люди с «Святого Петра».

Я кивнул, наблюдая, как из распахнутых дверей бараков, освещённых тусклым светом фонарей, начинают выходить люди. Они выносили свои нехитрые пожитки — узлы, котомки, детей на руках. Лица были бледными, осунувшимися от бессонницы и страха перед неизвестностью. Женщины прижимали к себе малолетних, мужчины угрюмо и покорно грузили вещи в поданные сани. Плача почти не было — все силы, казалось, ушли на то, чтобы просто дойти до этого момента. Мои распорядители и старосты работали слаженно, создавая иллюзию порядка в этой предотъездной суматохе. Я видел, как плотник Мирон помогал взгромоздить на сани сундучок с инструментами своей семьи, как пастух Фома успокаивал испуганно мычавшую козу, которую несли в специальной клетке. Каждая деталь, каждый человек проходили через моё внутреннее контрольное сито — всё ли учтено, всё ли на месте.

Как только первые сани, гружённые людьми и скарбом, тронулись в сторону Невы, я сел в свои быстрые дрожки и поехал вперёд, чтобы лично проконтролировать точку пересадки на водный транспорт. На льду у пристани уже стояли три широкие, плоскодонные баржи, нанятые мной для переправы через ещё не вскрывшийся залив к Кронштадту. Их палубы были застелены грубым брезентом, а по бортам установлены временные укрытия из досок и рогожи — хоть какая-то защита от ледяного ветра. Капитан Крутов, закутанный в бушлат, командовал погрузкой уже здесь. Сходни со льда на баржи были укреплены, но шаткие; матросы с фонарями в руках помогали людям перебираться на скользкие палубы.

Процесс шёл медленнее, чем хотелось. Семьи с детьми, старики, скот — всё это требовало времени и осторожности. Я следил, чтобы не возникло давки, чтобы никто не отстал и не потерялся в полутьме. Луков, прибыв с последними санями, взял под личный контроль размещение людей на баржах, рассаживая их по заранее составленным спискам, стараясь не разъединять семьи и артели. Вопреки ожиданиям, суеты и паники было мало — люди слишком устали и, вероятно, были подавлены грандиозностью перемен, чтобы активно выражать эмоции. Они покорно шли, куда им указывали, и жались друг к другу в поисках тепла и хоть какой-то поддержки.

К полудню, когда бледное зимнее солнце наконец поднялось над горизонтом, последняя семья ступила на палубу третьей баржи. Я отдал приказ отчаливать. Лошади, запряжённые в гужи, напряглись, и тяжёлые баржи, скрипя и ломая тонкий краевой лёд, медленно поползли по проторенной во льду трассе в сторону Кронштадтской крепости. Я остался на пристани, наблюдая, как удаляются эти неуклюжие ковчеги, увозящие основу будущей колонии. Затем снова в дрожки — теперь нужно было обогнать баржи по берегу и встретить их в Кронштадте.

В Кронштадте царила иная, морская суета. На рейде, уже на чистой воде, качались на слабой зыби «Святой Пётр», «Надежда» и «Удалой». Их борта, недавно выкрашенные в чёрный цвет с белой полосой, выглядели строго и по-деловому. К причалам, где должны были пришвартоваться баржи, уже стянулась часть экипажей. Я сразу направился к главному пирсу, где под руководством боцманов матросы готовили сходни и лебёдки для окончательной перегрузки людей и мелкого скарба на корабли.

Баржи прибыли через два часа. Начался второй акт сложного перемещения. Теперь людей нужно было распределить между тремя судами. Основную массу переселенцев, особенно семейных, мы определили на «Святой Пётр» — там были оборудованы наиболее просторные, хоть и тесные, кубрики в кормовой части. Холостяков и ремесленные артели без малых детей разместили на шхунах. Процессом снова руководил Луков, ему помогали старосты и матросы. Я же, дождавшись, когда все будут выведены на пирс и построены в примерном порядке, поднялся на невысокое возвышение из сложенных ящиков.

Передо мной стояло моё будущее. Шестьдесят три человека — мужчины, женщины, дети. Разношёрстная толпа в поношенной, но чистой дорожной одежде, сшитой по моему заказу. Лица были обращены ко мне — испуганные, вопрошающие, усталые. Наступила та минута, когда нужно было дать последний, исчерпывающий импульс, после которого пути назад уже не будет.

Я не стал поднимать голос. Говорил чётко, ровно, чтобы слова долетели до каждого.

— Вы все здесь потому, что выбрали этот путь. Не я вас выбрал — жизнь, обстоятельства, ваша собственная воля привели вас сюда. Старая жизнь осталась за спиной. Впереди — море, долгий путь и новая земля. Я не буду вас обманывать. Там будет трудно. Будет голод, холод, болезни, тяжёлый труд. Будет страх перед незнакомым лесом, перед чужими людьми. Возможно, будет и бой.

Я сделал паузу, давая словам просочиться сквозь оболочку страха и непонимания.

— Но я также говорю вам прямо: там будет наше. Наша земля. Наш дом. Наш труд и его плоды — не для барина, не для оброка, а для вас самих, для ваших детей. Не будет крепостной неволи. Будет закон, который мы установим сами, по справедливости. Будет защита, которую мы обеспечим себе сами. Я веду вас не в рабство, а к воле. Тяжёлой, выстраданной, но своей.

Я обвёл взглядом ряды, встречая отдельные взгляды — где-то загоралась искра, где-то страх лишь глубже прятался внутрь.

— Сейчас вы подниметесь на корабли. Эти суда — ваш новый дом на много месяцев. Слушайте капитанов и старших. Помогайте друг другу. Дисциплина на воде — это не прихоть, это ваша жизнь. Тот, кто готов следовать за этим правилом, за этой целью — за мной. Тот, кто сомневается… — я резко оборвал фразу, дав ей повиснуть в морозном воздухе. — Сомневаться уже поздно. Подъём на корабли начинается.

Никто не вышел из строя. Никто не запротестовал. Была лишь тихая, покорная решимость загнанных в угол людей, у которых не осталось иного выбора, кроме как довериться. По команде Лукова и старост толпа разбилась на группы и потянулась к приготовленным сходням.

Пока шла погрузка людей, я обошёл все три судна. На «Святом Петре» капитан Крутов лично проверял последние поставки — бочки с пресной водой, которые грузили в специальный отсек, и мешки с сухарями. Его лицо было каменным от концентрации.

— Вода по расчёту на четыре месяца с запасом, — отчеканил он, не отрываясь от списка. — Но если застрянем в штилях или собьёмся с курса — будет жёстко. Сухари, крупа, солонина — всё уложено, крепление проверил.

На шхуне «Удалой» его брат, Сидор Трофимов, с двумя матросами осматривал такелаж, прощупывая каждый фунт, каждую клевую точку. Артём Трофимов на «Надежде» заканчивал приёмку последней партии живности — клеток с курами и кроликами, которых разместили в небольшом сарайчике на палубе.

Луков, тем временем, собрал на корме «Святого Петра» группу из двадцати мужчин — самых крепких и молодых переселенцев, а также нескольких отставных солдат, нанятых в команду. Это было первое построение будущего ополчения. Они стояли нестройно, но внимательно слушали его отрывистые, как ружейные выстрелы, команды.

— Смирно! — голос Лукова, привыкший перекрывать гул боя, легко взял эту ноту. — Вы теперь не только пахари. Вы — глаза и уши колонии. Первая стена. Я научу вас держать строй, стрелять, не терять голову. Пока мы в море — тренировки каждый день по часу. Кто не готов — скажите сейчас. Кто готов — запомните: ваша первая обязанность — слушать и выполнять. Вторая — смотреть за товарищем. Начали с простого: построение, расчёт, движение по палубе строем.

Я наблюдал за этим несколько минут. Луков превращался в инструктора, жёсткого, но справедливого. Его методы были прямыми, без сантиментов — именно то, что нужно было сейчас этим людям. Затем я оставил его заниматься своим делом и спустился в свою каюту на «Святом Петре».

Каюта была небольшой, но обустроенной по моим чертежам: письменный стол, привинченный к полу, стеллажи для бумаг и книг, койка, небольшой шкаф. Здесь уже стояли мои личные вещи и те самые ящики с книгами и картами. Усталость накатывала тяжёлой волной, но её нужно было отложить. Я сел за стол, собираясь сверить последние накладные, и заметил на столе небольшой, аккуратно завёрнутый в грубую холстину свёрток, перевязанный бечёвкой. Я не приказывал ничего подносить сюда.

Развязав бечёвку и развернув ткань, я увидел предмет, от которого на миг перехватило дыхание. На мягкой подкладке лежал миниатюрный, но безукоризненно изготовленный латунный секстант. Инструмент был новым, блестел в свете каютного фонаря, его дуга и алидада двигались плавно, без люфта. К нему была приложена записка на плотной бумаге, знакомый почерк отца: «Чтобы не сбился с курса. О. Р.»

Просто, без лишних слов. Без эмоций. Но в этой короткой фразе и в этом точном, дорогом инструменте — подарке, который говорил о понимании сути моего предприятия больше, чем любые пышные напутствия, — была вся суть наших отношений. Он давал мне не просто компас, а символ расчёта, точности, того самого холодного ума, который один только и может победить стихию и хаос. Я бережно положил секстант обратно в холстину и убрал его в ящик стола, рядом с пистолетом и своими дневниками.

В этот момент в дверь каюты постучали. Вошёл Степан, мой верный слуга, его лицо было возбуждённым.

— Барин, курьер. Из канцелярии военного поселения. Требует лично вручить.

Я вышел на палубу. У сходни стоял молодой чиновник в форменном сюртуке, в руках у него был плоский кожаный портфель. Он молча вручил мне конверт, запечатанный сургучом с оттиском, который я узнал сразу — личный знак графа Аракчеева. Расписался в получении, курьер, отдав честь, развернулся и ушёл.

Я вернулся в каюту, вскрыл конверт. Внутри лежал один лист официальной бумаги с коротким текстом, написанным казённым языком: «Разрешается частной экспедиции под руководством купца первой гильдии П. О. Рыбина отплытие из порта Кронштадт в соответствии с предоставленными планами. Дано в Санкт-Петербурге, февраля 18 дня 1818 года. Граф А. А. Аракчеев».

Сухой, бюрократический документ. Но внизу, другим, более живым и размашистым почерком, была сделана приписка чернилами: «Возвращайся с отчётом. И с честью. А.»

Это было всё. Ни пожеланий удачи, ни выражений поддержки. Но в этих шести словах, в этом «с честью» заключалось больше, чем в томах напутственных речей. Это был высший знак одобрения от самого могущественного человека в империи после императора. Это была и приказ, и доверие, и тончайший намёк на то, что за мной наблюдают. Этот клочок бумаги был щитом и мечом одновременно — он гарантировал отсутствие формальных препон на выходе, но и накладывал чудовищную ответственность. Я медленно сложил бумагу и убрал её в самый надёжный внутренний карман сюртука.

Вечер наступил быстро. На кораблях зажглись фонари. Основная суета улеглась. Люди были размещены по кубрикам, последние грузы закреплены. Луков доложил, что все посты заняты, наружного наблюдения за судами нет. Капитаны провели последние совещания со своими штурманами и боцманами. Обручев сверял свои схемы размещения груза с реальной осадкой судов. Марков обходил кубрики, раздавая успокоительные капли наиболее нервным женщинам и проверяя, хорошо ли устроены дети. Отец Пётр в небольшом свободном углу палубы «Святого Петра» служил краткий молебен о путешествующих, и к нему тихо стекались многие переселенцы.

Я совершил последний обход. Спустился в кубрик на «Святом Петре». Воздух здесь был густым, тёплым и тяжёлым — запах немытого тела, дерева, дёгтя и простой еды. Люди сидели и лежали на своих назначенных местах — широких нарах. Кто-то тихо разговаривал, кто-то уже спал, уставший до потери чувств, дети плакали на руках у матерей. Увидев меня, многие замолкали, смотрели с немым вопросом. Я не стал говорить много, лишь обменялся несколькими короткими фразами со старостами, убедился, что всем выдано тёплое одеяло и положенный паёк на вечер, и поднялся обратно на палубу.

Холодный ночной ветер с залива обжёг лицо, прочистив голову. Я подошёл к фальшборту и посмотрел на огни Кронштадтской крепости, на тёмные силуэты других судов на рейде. Внутри была странная, непривычная пустота. Год. Целый год с того момента, как я очнулся в этом чужом, душном девятнадцатом веке. Год лихорадочной, бешеной деятельности: первые шаги в теле Павла Рыбина, налаживание бизнеса, интриги, закупки оружия, выкуп людей, поиски соратников, стычки с тайными обществами, бегство, ответный удар, бесконечные переговоры, строительство этой хрупкой, сложной машины под названием «экспедиция».

И вот он, момент. Последняя ночь у старого берега. Завтра на рассвете, с отливом и попутным ветром, мы отдадим швартовы. «Святой Пётр», «Надежда» и «Удалой» развернут паруса и тронутся в путь — сначала по Финскому заливу, затем через бурные воды Атлантики, вокруг мыса Горн или через Магелланов пролив, и наконец — на север, вдоль незнакомого американского побережья, к заливу, который на моих картах был подписан как Сан-Франциско.

Там, на той земле, мне предстояло сделать то, ради чего я, наверное, и был брошен в эту эпоху. Основать колонию. Не факторию для торговли мехами, не военный пост, а именно поселение. Поселение, которое должно было стать точкой опоры, новым центром силы. Общину свободных людей, скреплённую не крепостным правом, а общим делом и общей волей. Государство в миниатюре, подчинённое лишь здравому смыслу, необходимости и моей воле — воле человека, знающего, что ждёт этот мир в будущем, и стремящегося выковать в нём свой, иной путь.

Страх был. Сомнения — тоже. Мысли о тысячах вещей, которые могли пойти не так: шторма, болезни, мятеж, испанские патрули, враждебные индейцы, ошибки в навигации, простая человеческая слабость. Но поверх этого страха уже наросла плотная, как броня, решимость. Я сделал всё, что было в человеческих силах. Собрал ресурсы, людей, знания. Выстроил систему. Теперь эта система должна была начать работать самостоятельно, в автономном режиме, преодолевая вызовы.

Я посмотрел на звёзды, начинавшие ярче разгораться в прояснившемся небе. Среди них были те, по которым завтра будет сверять курс секстант, подаренный отцом. Курс на Запад. Курс на Америку.

Потянувшись, я ощутил глубокую усталость во всех костях, но спать не хотелось. Вместо этого я ещё раз проверил список дел на завтра: окончательная проверка оснастки капитаном Крутовым в пять утра, построение экипажей в шесть, получение последней сводки от Лукова о безопасности рейда в шесть тридцать, подъём якоря и отход с приливом в семь. Всё было расписано по минутам.

Последним делом я зашёл в штурманскую рубку, где при свете каютной лампы молодой штурман, назначенный Крутовым, уже прокладывал первый участок маршрута на карте. Я утвердил его расчёты, ещё раз сверившись со своими пометками, затем вернулся в каюту.

На столе лежал открытый журнал. Я взял перо, обмакнул его в чернильницу и вывел чёткую, ровную строку: «23 февраля 1818 года. Кронштадт. Все люди и грузы на борту. Разрешение Аракчеева получено. Завтра — выход в море. Начало.»

Поставил точку. Закрыл журнал. Погасил лампу.

В темноте каюты было слышно лишь скрип корпуса на слабой волне, да редкие шаги дозорного на палубе над головой. Я лёг на койку, но не сомкнул глаз, прислушиваясь к звукам корабля — этого нового, стального и деревянного дома, который теперь нёс в себе судьбу сотни людей и одну, мою, титаническую, безумную мечту. До отплытия оставались считанные часы. Год подготовки заканчивался. Начинался путь.