Русская Америка. Первые шаги

Глава 21

Вызов отца прозвучал не как просьба, а как официальное приглашение — короткая записка, переданная через Степана, с указанием времени и места: его кабинет, девять утра следующего дня. Причина не называлась, но её можно было угадать. Последние недели мы общались в основном через деловые записки и редкие совместные ужины, где разговор вертелся вокруг текущих поставок и гильдейских дел. Более личные темы оставались за скобками, отложенные на потом, которого у нас почти не оставалось.

Я прибыл ровно в назначенный час. Отец сидел за своим массивным письменным столом из тёмного дуба, но не работал с бумагами. Перед ним лежала стопка чистых листов, чернильный прибор и уже знакомый мне холщовый мешок, сейчас пустой. Воздух в комнате был пропитан запахом старой кожи переплётов, воска и сухой полыни, разложенной против моли. Он указал мне на стул напротив, не улыбаясь, его лицо было сосредоточенным и усталым.

— Садись, Павел. Поговорить нужно.

Я сел, отложив в сторону шинель. Ждал, сохраняя спокойствие, хотя внутри всё сжалось в предчувствии сложного разговора.

— Твоя экспедиция, — начал он, не глядя на меня, а разглаживая ладонью край столешницы, — дело серьёзное. Рискованное. Я вложил в него средства и… доверие. Но я не романтик и не юноша. Я купец. И как купец я должен думать не только о прибыли, но и об убытках. О страховке.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было осуждения или страха — лишь холодная, выверенная расчётливость.

— Если всё пойдёт не так, — продолжил он чётко, отчеканивая каждое слово, — если корабли не дойдут, если колония падёт, если ты… не вернёшься, — он сделал едва заметную паузу, — что останется дому Рыбиных? Сумасбродные траты, оставшиеся без результата? Долги? Осмеяние гильдии? Я этого допустить не могу. Не для себя — для дела. Дело должно жить. Даже если его основатель исчезнет.

Я кивнул, не возражая. Его логика была безупречной и полностью соответствовала духу времени и его собственным принципам.

— Какие гарантии ты предлагаешь? — спросил я прямо.

— Два документа, — так же прямо ответил отец. — Завещание и партнёрский договор. Всё оформлено через московскую контору нотариуса Фёдорова, его бумаги безупречны даже для Сената. Суть вот в чём.

Он взял верхний лист и начал зачитывать, изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что я слежу.

— Первое. В случае твоей смерти или безвестного отсутствия сроком более трёх лет с момента отплытия из Кронштадта или же отсутствия письма с твоей личной печатью, всё твоё движимое и недвижимое имущество, включая доли в предприятиях по производству спичек, мыла и консервов, а также все права на снаряжение, уже закупленное для экспедиции, переходят в мою полную собственность. Это позволит мне сохранить бизнес, выплатить возможные долги и избежать дробления капитала.

Я снова кивнул. Это было разумно.

— Второе, — продолжил он, переложив первый лист и взяв второй, — нотариально заверенный договор между мной, Олегом Рыбиным, и тобой, Павлом Рыбиным. По нему, в случае чрезвычайного происшествия с экспедицией, я обязуюсь в течение двух лет с момента получения первых тревожных вестей организовать и профинансировать спасательную миссию. Не военную — частную, наёмную. Либо, если спасать будет некого или невозможно, — выкуп оставшихся в живых членов колонии из плена у испанцев, индейцев или иных лиц за сумму, не превышающую двадцати тысяч рублей. Всё это — за счёт доходов от общих предприятий. Твоя часть, по завещанию, перейдёт ко мне, и я буду вправе ею распоряжаться. Но этот договор обязывает меня вложить часть этих средств в попытку спасти людей. Не по милости — по обязательству.

Он положил бумагу и наконец посмотрел на меня в полной мере, ожидая реакции.

Я молча обдумывал условия. Они были жёсткими, прагматичными, но справедливыми. Отец не пытался нажиться на моей возможной гибели — он пытался сохранить дело и дать хоть какой-то шанс тем, кого я увлёк за собой. В этом была своеобразная, суровая честность.

— Условия принимаю, — сказал я ровно. — Есть ли пункт о том, что если колония выживет, но я погибну, права на неё и её доходы?

— Есть, — он достал третий лист. — Колония будет считаться совместным предприятием. В случае твоей гибели управление и 70% доходов от неё переходят ко мне, остальные 30% будут распределяться между твоими наследниками — то есть, в данной ситуации, снова ко мне, но с условием выделения доли на содержание возможной вдовы и детей, если таковые появятся. Если колония станет прибыльной, эти проценты обеспечат их будущее. Если нет — убытки лягут на общие активы здесь.

Он говорил без эмоций, как бухгалтер на сверке баланса. Но в этой сухой деловитости сквозила глубокая, мужественная забота. Он не обнимал меня и не говорил пафосных слов о сыновней любви. Вместо этого он выстраивал юридическую крепость, которая должна была защитить и дело, и память обо мне, и тех, кто отправится со мной.

— Всё логично, — заключил я. — Где подписать?

Отец молча протянул перо. Я быстро пробежал глазами по текстам — формулировки были точными, без двусмысленностей. Поставил подписи на всех трёх экземплярах каждого документа. Он сделал то же самое, затем аккуратно присыпал подписи песком, сложил бумаги, запечатал их сургучом с нашим фамильным знаком — стилизованной рыбой — и убрал в железный ларец, стоявший в углу под резным образом Николая Чудотворца.

Дело было сделано. В комнате повисло молчание, не неловкое, а тяжёлое, насыщенное невысказанным.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я не верю в успех, — наконец произнёс отец, не глядя на ларец. — Ты сделал за полгода больше, чем иные за жизнь. У тебя в голове… склад ума особенный. Видит возможности там, где другие видят грязь. Но океан и чужие берега — не Невский проспект. Удача может отвернуться. И к этому надо быть готовым. Не как к неизбежности, а как к одному из вариантов. Иметь план на худший случай — не малодушие. Это благоразумие.

— Понимаю, — сказал я. — Спасибо, отец. Не только за деньги. За… расчёт.

Он хмыкнул, и в уголке его глаза дрогнула знакомая скептическая морщинка.

— Расчёт — это всё, что у нас есть, кроме удачи. А удача — дама капризная. Теперь иди, делай своё дело. И постарайся, чтобы эти бумаги так и остались пылиться в ларце. Мне будет куда приятнее получать твои письма с подробностями, чем исполнять пункты этого договора.

Я встал, кивнул и вышел из кабинета, оставив его сидеть в кресле, смотрящим в заледеневшее окно. Встреча заняла не более получаса, но она ощутимо перестроила внутренние опоры. Я был больше не просто авантюристом, ставящим на кон всё. Я стал стороной в договоре, звеном в цепи обязательств. Это придавало не столько груз, сколько дополнительную твёрдость. Теперь нельзя было просто исчезнуть или погибнуть — нужно было либо победить, либо обеспечить механизм действий на случай поражения. Это был взрослый, ответственный подход, и я был благодарен отцу за него.

Покинув дом, я направился не на верфь, а в свой временный штаб в доходном доме. Мне нужно было свериться с Луковым по поводу последних сводок безопасности. Его доклад, как обычно, был краток и конкретен.

— Слежка прекратилась, — сообщил он, стоя по стойке смирно, хотя я не требовал этого. — Двое тех, что крутились возле складов и бараков последние две недели, исчезли три дня назад. Больше новых лиц не появлялось. По моим каналам — тишина. Пестель, видимо, получил сообщение и свернул активность в нашем направлении.

— Это хорошо, — отметил я, разбирая кипу новых накладных на провиант. — Но расслабляться нельзя. Усиль патрули вокруг складов с оружием. До отплытия остаётся всё меньше времени — самый соблазн для саботажа.

— Уже сделано, — кивнул Луков. — Поставил дополнительный пост на крыше амбара с порохом. Только вот есть другая информация, не по нашей части, но важная.

Он сделал паузу, выбирая слова, — В городе говорят, что в гвардейских полках идут обыски. Тихо, без шума, но несколько молодых офицеров из инженеров и кавалеристов взяли под арест. Формально — за долги или нарушение устава. Но по словам одного моего знакомого из канцелярии военного губернатора, это только прикрытие. Ищут связи с тайными обществами. Следят за кружками. Час от часу не легче.

Ледяная игла прошла по спине. Историческая память подсказывала: восемнадцатый год. До восстания декабристов ещё семь лет, но семена уже посеяны, и власть потихоньку начинает шевелиться. Аракчеевская система не дремлет. Волнения в Семёновском полку были не так давно. Если начались аресты, значит, Третье отделение, пусть и в зачаточном состоянии, уже работает. Политическая буря назревает медленно, но верно.

— Это меняет график, — тихо произнёс я, откладывая бумаги. — Если начнутся массовые аресты, могут закрыть порты. Усилить пограничный контроль. Задержать суда под любым предлогом. Нам нельзя попасть под этот каток.

Луков молча ждал приказаний, его лицо было каменным, но в глазах читалось понимание всей серьёзности момента.

— Ускоряем всё на две недели, — решительно заявил я. — Цель — быть готовыми к выходу в море не к середине марта, а к концу февраля. Как только Финский залив начнёт очищаться ото льда, мы должны быть первыми, кто выйдет. Передай капитану Крутову: все работы по ремонту и оснастке — в авральном режиме. Деньги не экономим, платим двойные ставки за работу ночью. Маркову — завершить медосмотр всех переселенцев и упаковку медицинского груза в течение десяти дней. Филиппу Кузьмичу — я зайду к нему сам, нужно срочно пересчитать все финансовые потоки.

— Понял, — коротко бросил Луков. — Будут сложности с матросами. Многие рассчитывали на побольше времени, чтобы уладить дела в городе.

— Предложи тем, кто готов выйти раньше, полуторную премию сразу, при погрузке, — парировал я. — И найди замену тем, кто откажется. Через твои старые связи, через отставных. Нужны люди, готовые к трудностям, а не к долгим прощаниям.

Луков кивнул и, не теряя ни секунды, развернулся и вышел, его шаги отстучали чётко и быстро по деревянному полу коридора.

Я остался один, и в тишине кабинета реальность сжала виски холодными тисками. Две недели. Четырнадцать дней, чтобы завершить то, на что отводилось тридцать. Это означало не просто работу в авральном режиме — это означало неизбежные ошибки, накладки, возросшее напряжение среди людей, риск срыва поставок. Но альтернатива была хуже. Попасть в жернова начинающихся политических репрессий — верная смерть для всего предприятия. Меня могли задержать по подозрению в связях с тайными обществами — ведь Пестель уже проявлял ко мне интерес. Или просто заморозить активы «для проверки». Или арестовать корабли под предлогом «необходимости для нужд флота». Время работало против нас.

Я вышел из-за стола и подошёл к грифельной доске. Стер цветные мелки, отмечавшие старый, растянутый график. Взял новый, белый мел и крупными, размашистыми цифрами вывел новую дату целевой готовности: «28 февраля». Затем ниже, столбиком, начал выписывать ключевые точки, требующие пересмотра:

Оснастка кораблей (Крутов) — 10 дней.

Завершение медосмотра и упаковка (Марков) — 10 дней.

Формирование финальных экипажей (Луков/Крутов) — 7 дней.

Погрузка основного груза (оружие, инструменты) — 5 дней.

Перемещение людей в Кронштадт и погрузка на суда — 3 дня.

Закупка и погрузка скоропортящегося провианта — последние 2 дня.

План выглядел нереалистично жёстким. Но иного выбора не было. Я взял лист бумаги и начал писать серию приказов, коротких и не терпящих возражений. Каждому ответственному — свои задачи с конкретными сроками. Затем вызвал Степана и отправил его на тройке с этими записками по всем точкам: на верфь, в бараки, в контору отца к Филиппу Кузьмичу.

Следующие часы превратились в калейдоскоп стремительных поездок и жёстких разговоров. Первым делом я помчался на верфь. Капитан Крутов, получив мою записку, уже собрал мастеров и подрядчиков. Его лицо было мрачнее тучи.

— Две недели — самоубийство, — заявил он, не здороваясь. — На «Надежде» ещё не закончена конопатка верхней палубы. На «Святом Петре» не установлены новые брашпили. Такелаж проверен только на двух судах из трёх. Работы минимум на три недели, даже если люди будут спать тут же, на стапелях.

— У нас нет трёх недель, — холодно парировал я. — Политическая ситуация меняется. Могут наложить арест на суда. Вы хотите, чтобы ваш бриг остался гнить у причала, а вы сами отправились отвечать на вопросы жандармов о том, куда и зачем вы готовите вооружённую экспедицию?

Крутов смолк, его скулы напряглись. Он был моряком, но не глупцом — намёк был понятен.

— Что вы предлагаете? — спросил он уже более сдержанно.

— Упрощайте, — сказал я. — Где можно заменить — заменяйте на уже готовое, даже если чуть хуже. Где можно отложить — отложите на время перехода. Конопатку верхней палубы «Надежды» сделайте по минимальной схеме, основное внимание — подводной части. Брашпили на «Святом Петре» поставьте старые, но проверенные, с других судов, купите их тут же на верфи. Такелаж проверяйте выборочно, на самые критические участки. Работайте в три смены, светите фонарями. Я оплачу сверхурочные, премии и компенсацию за риск. Но 28 февраля все три судна должны быть у кронштадтских причалов, готовые принять груз.

Крутов долго смотрел на меня, оценивая, затем резко кивнул.

— Попробуем. Но гарантий нет. И качество пострадает.

— Гарантий не бывает никогда. Качество должно быть достаточным, чтобы дойти до Калифорнии, а не идеальным. Действуйте.

Не дожидаясь его ответа, я отправился в бараки. Марков, уже получив моё распоряжение, был в состоянии, близком к панике, которую он тщетно пытался скрыть за маской профессиональной суровости.

— Десять дней на завершение осмотров и упаковку! Это невозможно! Только на профилактические прививки от оспы нужно три дня, учитывая очередь! Аптечные сундуки ещё даже не начали комплектовать, жду поставку хирургических инструментов из Москвы!

— Прививки делайте выборочно, тем, кто не болел в детстве, — отрезал я. — Инструменты из Москвы ждать не будем. Купите всё здесь, в Петербурге, втридорога, но сейчас же. Упаковку медикаментов организуйте силами самих переселенцев, обучите самых смышлёных. Ваша задача — к двадцатому февраля иметь два упакованных и опечатанных медицинских сундука на каждом корабле и список людей, допущенных к погрузке. Всех хронически больных и слабых, кто не перенесёт путь, — отсеивайте немедленно. Возвращайте продавцам или пристраивайте в богадельни. Жестоко, но необходимо.

Марков побледнел, но спорить не стал — в моём тоне звучала сталь, не оставляющая места для дискуссий.

Затем была встреча с Филиппом Кузьмичем в конторе отца. Старый бухгалтер выслушал мои новые требования, снял очки и медленно протёр их платком.

— Павел Олегович, ускорить закупки — значит переплачивать в разы. Работа в три смены — это двойные, а то и тройные расходы на зарплату. Покупка инструментов здесь, а не в Москве, — минус сорок процентов к стоимости. Финансовый план рассыпается. Мы выйдем за все лимиты.

— Финансовый план рассыплется окончательно, если нас арестуют, — жёстко сказал я. — Считайте эти перерасходы страховкой. Продайте часть наших запасов спичек и мыла со склада досрочно, даже с небольшой скидкой. Возьмите краткосрочный вексель в банке под залог доли в консервном деле. Отец одобрит. Деньги должны поступать немедленно. Я даю вам полную свободу в выборе источников, но каждый день задержки — это риск потерять всё.

Филипп Кузьмич вздохнул, надел очки и потянулся к счётам. Его пальцы привычно заскользили по деревянным костяшкам. Он не одобрял, но подчинялся. В его мире цифр тоже существовало понятие форс-мажора.

Вечером, вернувшись в штаб, я застал там Лукова. Он докладывал о прогрессе: удалось найти через старых сослуживцев сразу пятнадцать отставных матросов и солдат, готовых выйти в море за повышенную плату. Часть из них имела опыт дальних походов. Замена ненадёжным элементам в экипажах уже началась.

— И ещё, — добавил Луков, понизив голос, хотя мы были одни, — про слухи об арестах подтвердилось. Сегодня забрали поручика из инженерного училища, того, что был известен вольнодумными разговорами. Забрали тихо, но народ уже шепчется. В гостиных говорят о «происках карбонариев». Настроение в городе — напряжённое.

Я кивнул, ощущая, как время, и без того ускоренное, теперь и вовсе несётся вскачь. Каждый час мог принести известие о новых обысках, о закрытии порта, о приказе остановить все частные морские приготовления «до выяснения».

— Усиль наблюдение не только за объектами, но и за подходами к ним, — дал я последнее указание на день. — Если увидишь любую подозрительную активность — военных, чиновников, — немедленный сигнал. Мы должны быть готовы начать погрузку в любую минуту, даже если не всё готово. Приоритет — оружие, порох, инструменты и люди. Всё остальное — вторично.

Луков молча принял к сведению, развернулся и ушёл. Я остался в кабинете, в полной темноте, не зажигая свечи. За окном гудел зимний ветер, швыряя в стёкла колючую снежную крупу. Петербург, этот величественный и холодный город, внезапно стал враждебным, готовым в любой момент поглотить моё начинание в своей бюрократической и политической пасти.

Но именно сейчас, под этим давлением, все части механизма начали двигаться с невиданной скоростью. Страх провала и внешняя угроза стали лучшими катализаторами. Работа закипела на верфи, в бараках, в конторах поставщиков. Деньги текли рекой, но и результаты появлялись почти ежечасно. Система, которую я с таким трудом выстраивал, подвергалась стресс-тесту предельной силы. И должна была выдержать.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза, мысленно прокручивая все цепочки, все узкие места. Завещание и договор с отцом теперь лежали в железном ларце, как последний, крайний якорь. Живым и невредимым я намеревался вернуться, чтобы разорвать эти бумаги собственными руками. Но если нет… то хотя бы дело и люди не пропадут окончательно. Это давало странное, горькое спокойствие. Теперь можно было полностью сосредоточиться на штурме. Осталось четырнадцать дней. Четырнадцать дней до точки невозврата, до того момента, когда паруса наполнятся ветром и унесут нас от этих берегов в сторону бури, хаоса и надежды, имя которой — Новый Свет.